В 1931 году охрана памятников была квалифицирована в советской печати следующим образом: «Тайные и явные белогвардейцы жалеют камни прошлых лет. Им дороги эти камни, потому что на храмы, синагоги, церкви они возлагают немало надежд как на орудие восстановления их былого могущества, власти и богатства». А в 1933 году Л.М. Каганович говорил, что «в архитектуре у нас продолжается ожесточенная классовая борьба. Характерно, что не обходится дело ни с одной завалящей церквушкой, чтобы не был написан протест по этому поводу. Ясно, что эти протесты вызваны не заботой об охране памятников старины, а политическими мотивами — в попытках упрекнуть советскую власть в вандализме».

И это были вовсе не пустые угрозы. Известный исследователь древнерусской культуры Г.К Вагнер был арестован в

январе 1937 года и впоследствии отправлен в лагеря «за оскорбление вождей Советской власти». Следователь требовал от Вагнера, чтобы он признался в том, что «ругал Кагановича, Ворошилова и других за снос Сухаревой башни и Красных ворот». Ранее, в начале 1930-х годов, по стране прокатились процессы краеведов, которых вместе с крупнейшими академиками-историками обвиняли в заговоре против советской власти, в «замаскированных антипартийных выступлениях», пропаганде монархических и религиозных идей, создании контрреволюционного «Всенародного союза борьбы за освобождение свободной России». В тюрьмах и лагерях оказываются видные историки, искусствоведы, реставраторы, краеведы — Н.П. Анциферов, АВ. Чаянов, АИ. Анисимов, АИ. Некрасов, Н.Н. Померанцев и многие другие. Широко известен легендарный эпизод с арестом и высылкой из Москвы легендарного реставратора ПД Барановского, отказавшегося обмерять для сноса храм Василия Блаженного.

На рубеже 1920—1930-х годов совершается разгром краеведения и общественных организаций, так или иначе связанных с культурным наследием. Закрываются Общество истории и древностей российских, Общество любителей старины, Общество изучения русской усадьбы, комиссия «Старая Москва». В разгар реконструкции защищать московскую старину было уже практически некому, а те, кто решался вступиться за памятники, могли ожидать репрессий.