Конечно же, Кремль, ставший в 1918 году замкнутой цитаделью и резиденцией коммунистических вождей, жил по иным законам и правилам, чем окружавшая его «красная столица». Здесь не было коммунальных квартир, хлебных очередей, трамвайных звонков и толкотни на оживленных улицах. Сюда не заглядывали экскурсанты, и простые москвичи не могли уже, как в проклятые царские времена, гулять по кремлевским садам и осматривать старинные храмы и терема. Храмы, естественно, были затворены в том же 1918-м, и кремлевские колокола надолго умолкли.

В Кремле делалась большая политика, решались судьбы

страны и мира, в кабинете Сталина горело всю ночь окно, воспетое поэтами.

Но трагедия исторического Кремля неотделима от московской трагедии. То, что произошло с памятниками Кремля в XX веке, было прямым следствием сознательной политики новой власти по отношению к истории России, к московской старине и ее памятникам. «Социалистическая реконструкция» Москвы в 1920— 1930-е годы и ее продолжение в последующие десятилетия, вплоть до нынешнего — это, конечно, тема отдельной книги. Поэтому здесь мы лишь кратко обрисуем, как и почему «красная Москва» постепенно, но планомерно уничтожала Москву историческую.

«Москва не музей старины. Москва не кладбище былой цивилизации, а колыбель нарастающей новой, пролетарской культуры». Так писал в 1925 году столичный журнал «Коммунальное хозяйство», давая отповедь тогдашним защитникам московских памятников. «Улица, площадь не музей. Они должны быть всецело нашими. Здесь политически живет пролетариат. И это место должно быть очищено от. векового мусора — идеологического и художественного». Цитата из статьи некоего В. Блюма в «Вечерней Москве» 1930 года.

То, что кто-то «политически живет» на улице, — не пропагандистский бред. В этих словах выражено агрессивное мировоззрение эпохи, в которую столичный город стал ареной ожесточенной борьбы двух культур — условно говоря, «старой» и «новой». Последствия этой борьбы до сих пор у всех перед глазами.