Но при всей противоречивости информации я воспринял Октябрь как выход из тупика. Как прорыв в будущее. Как победу народа. Было обидно в то время, когда где-то совершаются великие события, сидеть сложа руки в сонном немецком селе среди мечтающих о Корнилове штабс-капитанов и растерявшихся прапорщиков.

Надо попытаться вырваться отсюда. «Помогло» воспаление легких. После выздоровления я попросил направить меня для поправки в Петроградский военный округ.

Путешествие в столицу оказалось сложнейшим предприятием. Поезда ходили нерегулярно, и никто не знал, будет ли поезд в нужном направлении. Люди сидели по несколько суток на станции в ожидании составов. Тысячная толпа набрасывалась на каждый поезд, захватывая места в вагонах, на крышах, буферах, ступеньках. Неудачники возвращались на вокзал и готовились к новому штурму. После двухдневных попыток я забрал

ся, наконец, на крышу пассажирского вагона, привязался к вентиляционной трубе и почувствовал себя счастливым: еду!

Вскоре обнаружилась неприятность: поезд шел не в Петроград, а в Харьков. Обидно! Но есть и утешение — заеду в Изюм к отцу.

Через несколько часов езды — новое огорчение: стал замерзать. Шел конец ноября, и хотя днем под южным солнцем было сравнительно тепло, во время движения ветер пронизывал до костей. К вечеру крыша обледенела, и я с трудом удерживался за трубу. Соседи по крыше начали на остановках сползать куда- то вниз.

На одном из полустанков, повиснув над двумя высунувшимися из ближайшего окна головами, взмолился:

—    Ребята, товарищи, пустите, замерзаю, только что из госпиталя.

Головы с любопытством посмотрели вверх, потом слышу — совещаются:

—    Ну что, пустим?—спросил сочувственно добродушный голос.

—    Так ведь он золотопогонник — ответил другой с ноткой иронии, но беззлобно Стоит ли?