Поэтому, если можно получить выгодный сепаратный мир, его обязательно принять в интересах социалистической революции, которая еще слаба (ибо к нам, русским, еще не пришла на помощь зреющая революция в Германии)».

Следовало ли из этого, что Ленин в то время исключал всякую перспективу революционной войны? Нет.

«Только при полной невозможности сепаратного мира тотчас придется бороться — не потому, что это будет правильной тактикой, а потому, что не будет выбора. При такой невозможности не будет и возможности спора о той или иной тактике. Будет только неизбежность самого ожесточенного сопротивления».

Статья кончалась вдохновенным призывохм:

«Надо воевать против революционной фразы, приходится воевать, обязательно воевать, чтобы не сказали про нас когда-нибудь горькой правды: «революционная фраза о революционной войне погубила революцию».

Между тем война стала фактом, от которого некуда было уйти. Немцы продолжали стремительно продвигаться на восток. При таких темпах они через неделю могли быть у Петрограда.

У нас в редакции — подавленное настроение. Мы продолжаем читать, править, размечать, но знаем не больше наших читателей. Стеклов забегает на час, пишет передовую и исчезает до

завтра. Малкин целыми днями сидит за столом редактора, зажав голову руками (он страдает мигренями) и механически листает гранки.

В ночь на 22 февраля из Бюро печати принесли бюллетень с Декретом, только что принятым правительством. Заголовок его до боли резанул сердце:

Чтобы спасти изнуренную, истерзанную страну от новых военных испытаний, мы пошли на величайшую жертву и объявили немцам о нашем согласии подписать их условия мира.

Наши парламентеры 20(7) февраля вечером выехали из Режицы в Двинск, и до сих пор нет ответа.