Но здесь, в Серпухове, в первый момент я его не узнал: в шубе он выглядел и выше, и шире, и старше. Я был уверен, что Рид в США. И вдруг — совсем неожиданно — он здесь, рядом, крепко жмет руку, весело улыбается.

Через сопровождавшую Рида переводчицу я рассказал о задачах и формах работы моего подотдела, об имеющихся у нас материалах. Затем, подобрав все, что, по моему мнению, могло представлять интерес, предложил просмотреть.

Рид присел к столу, вместе с переводчицей перелистал подшивки газет, папки с листовками, попросил дать ему вторые экземпляры некоторых изданий.

Визит продолжался не больше часа. Но он взволновал меня и запомнился, как одно из самых ярких событий моей молодости.

В те годы я собирал автографы и попросил Рида написать несколько слов в мой блокнот. Охотно согласившись, он набросал по-английски: «Молодому русскому другу. На память о встрече в Серпухове в декабре 1919 года. Джон Рид».

(Почти четверть века записка хранилась как зеница ока с моими самыми ценными документами. Осенью 1941 года я отправил ее с эвакуировавшейся из Москвы семьей на Урал. Жена уезжала с грудным ребенком, в дороге ее обокрали, и вместе с чемоданом погибла драгоценная записка).

Через год после серпуховской встречи я узнал, что Джон Рид умер от тифа. В расцвете сил — тридцати трех лет от роду. Как несправедлива бывает судьба.

Автор прекрасной книги «Десять дней, которые потрясли мир» похоронен у Кремлевской стены на Красной площади.

Другой из запомнившихся эпизодов совершенно иного плана.

Как-то в коридоре Политотдела мне встретился франтоватый кавалерист, в отличных по тому времени сапогах, в широченных красных галифе, в бекеше из дорогого сукна, в лихо заломленной папахе.

—    Товарищ Лебедев?! — радостно устремился он ко мне и, увидев недоумение в моих глазах, пояснил:

—    Помните, встречались в Двинске?