Я набросал телеграмму в адрес Бюро печати и попросил как только восстановится связь отправить ее в Москву.

—    Будет сделано,— дружелюбно сказал командующий  встал из-за стола.— А пока придется посидеть в вагоне. Сидоренко,— крикнул он адъютанту,— отведи!

Молодой, бойкий и веселый парень в кожаной тужурке с наганом за поясом повел меня запасными путями к кузову бывшего товарного вагона. Кузов был снят с колес, поставлен на землю и использовался как камера предварительного заключения.

Охранял его сумрачный старик в железнодорожной фуражке, с винтовкой за плечами. Я вошел в вагон: решетка на окне, топчан, стол, табуретка и — никаких заключенных. Что-то вроде одиночки.

—    Можешь располагаться.— сказал старик сухо,— если нужно до ветру — стучи, отведу — тут рядом. Меня зовут Карпыч. Обед — в двенадцать. Запру тебя на замок и принесу.

Оглушенный неприятным оборотом дела, я растерянно шагал от двери к окну и обратно. Бывают же такие превратности судьбы! А что, если Москва не ответит?!

Около полудня охранник принес два котелка жирного украинского борща, буханку белого хлеба, два куска сахара, чайник с кипятком. Обедали вместе.

Разговорились. Узнав, что я из семьи железнодорожников, Карпыч, в прошлом стрелочник, почувствовал ко мне доверие. Его напускная строгость сменилась сочувствием.

—    Ты, Николай, не робей. Наберись терпения,— отечески наставлял он.— Главное — связь с Москвой. Нет этой проклятой связи и, может, неделю не будет. А кругом — каша: на станциях красные, в станицах — белые. Набежало офицерья видимо-невидимо. Кругом — отряды. Сегодня здесь, завтра там. В Екатеринодаре то наши, то белые, то опять наши. У нас на хуторе тоже неспокойно. Начнется заварушка, что мы будем с тобой делать? Без документов ты неизвестный человек. Как ты докажешь, кто ты есть, подумав, Карпыч дал совет: Главное, не скандаль. Не зли начальство.