Штат редакции состоял из ответственного и двух дежурных редакторов и машинистки (первое время передачи велись на русском языке и переводчиков не требовалось).

Один из дежурных редакторов был переведен из отдела внутренней информации. На должность второго я пригласил товарища по Политехническому институту — Семена Эпштейна.

Эпштейн был единственным из сорока человек институтской учебной группы, с которым я встретился после революции.

Кое о ком было известно, что они погибли или пропали без вести на фронтах империалистической войны, иные подались к белым, о большинстве не было никаких сведений.

Ничего не было известно и о соседе по чертежной в институте, спокойном, покладистом, чуть вяловатом парне Семене Эпштейне. Мы вместе работали над чертежами по начертательной геометрии, над эскизами по архитектуре; я помогал ему в решении задач по математике. Правда, за стены института дружба не выходила. Вне института, в быту, мы оказались в разных социальных слоях. Он жил в роскошной квартире родственников в районе Невского, я снимал угол у институтского слесаря в Лесном.

Но, в отличие от других зажиточных студентов (а их было большинство не только в учебной группе, но и во всем институте), Эпштейн не кичился своим материальным благополучием, а скорее стеснялся его.

Сын преуспевающего московского врача, практиковавшего среди буржуазии и высшего чиновничества, Семен, однако, не тянулся к людям своего круга. Относился к ним он весьма критически. По политическим же взглядам, по отношению к царскому правительству, войне и многим другим вопросам у нас было много общего.

Во время призыва студентов в армию он по болезни остался в институте, продолжал усердно учиться и к осени 1917 года перешел на последний курс.

Революция прервала учебу, и, не связанный ни с какими политическими организациями, Семен очутился на распутье.