На следующий день специальным поездом делегация отбыла в Петроград.

С ней выехал и я за указаниями, что же делать дальше. Но инструкций получать было не у кого. Редколлегия и Мордвинки уже уехали в Москву, оставшиеся работники редакционного аппарата готовили последние петроградские номера.

С очередным эшелоном отправили в Москву и меня.

Москва середины марта 1918 года встречала приезжих мокрым снегом. Город казался запущенным и негостеприимным.

До того я бывал в Москве только проездом, знал вокзалы, бывал в Кремле и в Третьяковской галерее, об остальном имел представление только по журнальным фотографиям. На снимках при солнце московские пейзажи выглядели эффектно.

Сейчас, в пасмурную погоду, город потускнел. После Петрограда бросались в глаза и раздражали архитектурные контрасты. Даже в центре, напротив Большого театра и Благородного собрания (ныне Дом союзов), теснились маленькие домишки Охотного ряда: киоски букинистов, продовольственный рынок, заколоченные лавки мясников.

На главных улицах — булыжные, с огромными выбоинами мостовые, узенькие — едва разминуться двоим—тротуары, разнокалиберные и разностильные торговые и жилые дома.

Конечно, и тогда в Москве было немало замечательных зданий и ансамблей: Кремль и Красная площадь, храм Василия Блаженного и Румянцевская библиотека, университет на Моховой и Музей изящных искусств на Волхонке, особняки в районе Пречистенки и Арбата.

Но не они, а облупившиеся, давно перемонтированные дома с пыльными, разбитыми и затянутыми фанерой витринами определяли облик московских улиц.

Всего несколько дней как Москва стала столицей революционной России.

Бытовые трудности навалились на меня сразу же. В Москве у меня не было ни родных, ни знакомых.

Спать первое время пришлось на столе в редакции. А питаться— 200 граммов хлеба в день плюс тарелка пшенного супа на обед.

С жильем постепенно утряслось.