Представители ревкома заняли городские учреждения» установили охрану на заводах, у продовольственных складов. Но собственно крепость, где расквартированы ждущие эвакуации германские солдаты, а также городская комендатура, гостиница и еще несколько зданий остаются пока в руках немецкого Совета.

В этот Совет пришлось обратиться и мне с Кацем — за ордером в гостиницу. Нас встретил высокий вежливый немец лет тридцати пяти в голубой шинели с обезьяньим воротником и без знаков отличий.

—    Комрад Лебедьев? Радиовестник РОСТА? — на ломаном русском языке спросил он, прочитав мое удостоверение. — Как же, как же — знаем!. Читаем два раза в день. Очень рад познакомиться!.

Выслушав просьбу о гостинице, немец быстро заполнил два бланка:

—    Вот вам, комрад Лебедьев, ордер на номер. А вот пропуск для хождения по городу после двадцати двух часов: комендантский час! Отдохнете, если нужна помощь — заходите.

На другой день, связавшись с ревкомом и выяснив обстановку, дал первую телеграмму в Москву. В ней сообщил о вступлении в город Красной Армии, о состоявшемся накануне огромном общегородском митинге, восторженно встречавшем ораторов-большевиков, о проезде через Двинск советской делегации, направлявшейся в Берлин на Всегерманский съезд Советов рабочих депутатов.

В последующие дни продолжалась эвакуация немецкого гарнизона. В городе сосредоточивались наши части; готовилось наступление на Ригу.

При ближайшем знакомстве с деятельностью немецкого солдатского Совета его поведение показалось странным. При внешней лояльности к нашему ревкому его руководство смертельно боялось революции. Оно не только не содействовало общению между солдатами двух армий, а, наоборот, всячески препятствовало «братанию» и было озабочено только одним: как бы поскорей оторваться от «большевистской заразы».