На экранах двигались, принимали красивые позы, имитировали переживания выключенные из реальной жизни люди, для которых не существовало ничего, кроме их комнатных страстей. В наше, наполненное социальными катаклизмами время этот мир казался миром теней.

Фильмы, прошедшие перед моими глазами летом 1921 года, произвели переворот в моем отношении к кинематографу. Скептицизм сменился пристальным вниманием, интересом, попытка ми понять социальное значение и будущее этого массового явления. Оказывается, экран способен показывать не только детские сказки и нелепые фантазии, которых я вдоволь насмотрелся подростком, и не только выдуманные и вымученные страсти, а и в какой-то мере отражать реальную жизнь, живых людей в столкновениях, противоречиях, борьбе.

Особенно покорила меня возможность — в отличие от театра— выносить действие под открытое небо, на улицы города, в деревню, в леса и горы, на морские просторы и на поля сражений, показывать не только небольшие группы действующих лиц, но и массы, толпы, многотысячные демонстрации, битвы, включать в действие животных, автомобили, корабли.

Больше всего захватывали зрителей многосерийные приключенческие фильмы — детективы и вестерны, где с первыми кадрами на экран врывались героическая борьба сильных и храбрых людей с подлыми врагами, стремительные погони, острейшие перипетии запутанных фабульных ходов.

Помню, как по воскресеньям с утра мы, полпредская молодежь, целой компанией перебегали из кинотеатра в кинотеатр, торопясь не пропустить очередных серий «Дома ненависти», «Невесты солнца» или «Всадника без головы».

Дело было, разумеется, не в наивно-романтических сюжетах, заимствованных из романов Брет Гарта и Фенимора Купера, а в естественности атмосферы событий, ясности характеров героев и обаянии их исполнителей, страстности схваток, динамизме действия.