В семье возник раскол. Семен сочувствовал революции, родители же заняли резко враждебную позицию, со дня на день ожидая падения Советской власти. Сын хотел работать. Отец с матерью и слышать не хотели о службе у «большевиков», мечтали уехать за границу. Слабовольный и нерешительный, никогда не покидавший семьи, Семен боялся разрыва.

В состоянии мрачной растерянности он и столкнулся со мной нос к носу на узком тротуаре Арбата.

Мы с радостью вспоминали об институте, перебрали имена и судьбы сокурсников, рассказали о собственных делах. Семен поведал о своей драме. Я предложил выход из положения:

—    Поступай в РОСТА. Будем работать вместе. Переезжай в общежитие. А драм в семьях тысячи. Не ты первый, не ты последний. У меня тоже размолвка с отцом, хотя он и не собирается бежать за границу.

Через неделю Эпштейн приступил к работе в «Радиовестнике», быстро освоил дело, обнаружил хорошие редакторские способности. Через несколько месяцев вступил в партию. Но с семьей не порвал: боялся оставить больную мать. Ежедневно слышал попреки за материальные и моральные невзгоды, обрушившиеся на родных и знакомых. Очень страдал от этих нападок, но, видимо, не находил достаточных аргументов, чтобы парировать их. А когда при первой партийной проверке низовая комиссия исключила его из партии как «колеблющегося», родители со злорадством накинулись на Семена:

—    Мы предупреждали, не связывайся с большевиками! Не послушался — так тебе и надо.

И вместо того, чтобы делом доказать свое право на членство в партии, Семен пустил себе пулю в лоб.

Но это случилось двумя годами позже. Сейчас, в октябре 1918 года, Эпштейн вместе с небольшим коллективом «Радиовестника» трудился с полной отдачей в поисках формы и стиля нового бюллетеня.

Ни у редакции «Радиовестника», ни во всем РОСТА не было в ту пору людей, знакомых со спецификой подачи информации в зарубежной печати. Да и пресса эта уже почти год перестала приходить в Россию.