Наш лозунг,— сказал Алексей Иванович,— ни одного лишнего пуда с крестьянского хозяйства, но и ни одним пудом меньше того, что причитается государству. Собрано пока треть плана, две трети — впереди. Предстоит еще поработать и поработать.

Меньше всего я рассчитывал на успех, когда пытался связаться по телефону с И. В. Сталиным.

Он руководил двумя наркоматами — по делам национальностей и Рабоче-крестьянской инспекции, а последние месяцы исполнял сверх того обязанности секретаря ЦК партии.

Еще со времен работы в Политотделе Южного фронта у меня сложилось представление об И. В. Сталине как о крупнейшем политическом и военном деятеле, талантливом стратеге и организаторе с железной волей, но человеке суровом, замкнутом, малодоступном.

И не без трепета звоня то в секретариат ЦК, то в Наркомат национальностей, то в Наркомат РКИ, был готов к тому, что в конце концов получу отказ.

И вдруг — после третьей или четвертой попытки — мужской голос сообщил, что соединяет меня с товарищем Сталиным.

В первый момент я даже опешил. Затем, взяв себя в руки, торопливо рассказал о цели своего звонка.

Каково же было мое удивление, когда в трубку услышал не громкий и властный, как ожидал, а, наоборот, тихий, спокойный, чуть иронический голос с грузинским акцентом. Возможно, что ирония относилась к моей взволнованной, косноязычной речи.

Сталин ответил, что он согласен меня принять и просит прийти завтра в семь часов вечера в Кремль, на квартиру, пропуск будет заказан.

На другой день, когда у дежурного по Троицким воротам я получил пропуск, выяснилось, что Сталин живет в том же «офицерском корпусе», где я был вчера, даже в том же коридоре— только по другой стороне.

Такая же обитая клеенкой дверь. На дощечке — «И. В. Сталин». На стук вышел юноша в полувоенной форме, пригласил в комнату, видимо, столовую: посреди — накрытый скатертью стол, вокруг несколько стульев, в углу — небольшой буфет.