Впечатления от Нижнего вытеснены более ранними и более сильными от того же города, относящимися не к лету 1918, а к осени 1916 года. Здесь в студенческом батальоне начиналась моя военная служба в царской армии, здесь на собственном горбу почувствовал я, что такое солдатская муштра, здесь же осознал свою полную непригодность к военному делу.

Еще и сейчас в центре старой части Горького на площади перед входом в Кремль стоит трехэтажное здание казарменного типа — бывшая семинария. В 1916 году в нем размещался студенческий батальон, куда направляли призванных в армию учащихся высших учебных заведений. В мрачных и холодных стенах семинарии из восемнадцати-девятнадцатилегних юнцов (призывались только студенты первых двух курсов) выбивали штатскую расхлябанность, непочтительность к начальству, вольнодумство. Во дворе казармы и на площади перед ней обучали маршировать до упаду, колоть штыками чучело, козырять офицерам и «становиться во фрунт» перед генералом. За недостаточное усердие, иронические улыбки во время зубрежки уставов и другие проступки сыпались наказания — от внеочередных нарядов и лишения отпуска до карцера и отдачи под суд.

После двух-трехмесячной обработки призывников направляли в краткосрочные школы, откуда через четыре месяца выпускали полузнаек — второсортных офицеров, так называемых «прапорщиков военного времени», о которых профессиональные военные презрительно отзывались: «Курица — не птица, прапорщик — не офицер».

Нижний Новгород ассоциировался у меня с казармой, жестоким взводным по фамилии Скотницкий, непрерывной муштрой, внеочередными нарядами.

В Казань я попал впервые. Город показался грязным и неуютным, и, кроме Кремля и здания университета, ничто не привлекло внимания.