Слухи оказались ложными. Стариков никто не беспокоил. Его отец, как и мой, был расстроен, что сын подался к большевикам и кто знает, чем все это кончится.

Но сын есть сын. Напекли пирогов, набили ими вещевой мешок, добавили три фунта сала и фунт сахара и надолго проводили Илью в далекие края.

Стрелков обрадовался, узнав, что я работаю в Бюро печати СНК. Оказались общие знакомые, и мы быстро подружились. Решили возвращаться в Москву вместе.

Через пару дней в Тихорецкую прибыла направлявшаяся в Москву делегация армавирского совнаркома, которая также везла несколько вагонов продовольствия. Делегация взяла в свои руки формирование всего эшелона, и вскоре поезд из трех пассажирских и тридцати товарных вагонов в сопровождении отряда усиленной охраны двинулся на северо-восток.

Ехали медленно, ощупью. По ночам отстаивались на станциях. В Донских степях дважды подверглись нападению небольших банд. Но, получив отпор, банды откатывались, оставляя па вагонах следы пуль. Один из членов армавирской делегации был легко ранен.

За границами Донской области стало спокойнее, эшелон двигался быстрее, и в первых числах мая мы въехали в Москву.

При майском солнышке город показался более приветливым. И хотя дома оставались такими же обшарпанными, а улицы грязными, нежная листва на бульварах омолаживала город.

Узнав, что в Москве у меня нет постоянного жилья, Стрелков предложил остановиться у него в общежитии, или, как оно торжественно именовалось, коммуне ПТА № 1.

Коммуна оказалась комфортабельной четырехкомнатной квартирой в небольшом особняке на Сивцевом Вражке. Как и многие барские квартиры, брошенные бежавшими из Москвы хозяевами, она была реквизирована Моссоветом и передана для размещения эвакуированных из Питера сотрудников.

Мое внимание привлекла висевшая над входом в коммуну дощечка с тщательно выведенной надписью: Вилла Стребаноре.