В Ленине не было ни грана этого «профессионализма».

Владимир Ильич говорил деловито, я бы сказал, буднично, в манере, более подходящей для беседы, чем для выступления перед большой аудиторией. Казалось, что речь идет не о судьбах величайшей из революций, а об очередном «текущем» отчете.

Но уже следующей фразой он поднял слушателей на огромную историческую высоту, раскрыв грандиозность событий, свидетелями и участниками которых мы являлись.

—    2 месяца и 15 дней,— чуть повышая голос, сказал Ленин,— это всего на пять дней больше того, в течение которого существовала предыдущая власть рабочих над целой страной, или над эксплуататорами капиталистами,— власть парижских рабочих в эпоху Парижской Коммуны 1871 года.

В этом сопоставлении Октябрьская революция, которая для меня, ее рядового солдата, была сегодняшним днем, повседневной реальностью, бытом, вдруг засверкала особенным, романтическим светом. Я увлекался Великой французской революцией, читал книги о революциях XIX века, работу Маркса «Гражданская война во Франции». В моем сознании Франция рисовалась самой революционной страной мира, Парижская Коммуна — вершиной героизма народных масс. И вот мы уже превзошли эту вершину! Пролетарская революция в России продержалась дольше Парижской Коммуны!

Быть участником такого события — для этого стоило родиться!

Так думал я, вникая в ленинское сопоставление Октября с первой пролетарской революцией во Франции.

В этой исторической параллели Ильич видел источник великого оптихмизма.

—    Мы находимся в гораздо более благоприятных обстоятельствах,— говорил В. И. Ленин,— потому что русские солдаты, рабочие И крестьяне сумели создать аппарат, который об их формах борьбы оповестил весь мир,— Советское правительство.