Белые, витые колонки из белого камня — в отдельной груде, разбитые. Разрушение идет необычайно быстро. Можно заболеть от мысли, что впереди нас никто Сухаревскую башню не увидит».

К концу апреля верхняя часть башни была уже разобрана. С огромным трудом, преодолевая запреты, работая днем и ночью, реставраторы под руководством Д.П. Сухова успели спасти фрагменты убранства, часть решетки проездных ворот и отреставрированный герб с орлом (ныне их можно видеть в Донском монастыре и Коломенском). Были сделаны обмеры и фотофиксации. Башню разбирали вручную почти два месяца, сбрасывая сверху кирпичи; она словно таяла день ото дня на глазах москвичей. 11 июня 1934 года работы по сносу Сухаревой башни завершились. Ударники этого труда, который принес стране 16 тысяч кубометров стройматериалов, были премированы.

На снос башни откликнулся В.А. Гиляровский: «Ее ломают. Первым делом с нее сняли часы, потом обломали крыльцо, свалили шпиль, разобрали по кирпичам верхние этажи и не сегодня-завтра доломают ее стройную розовую фигуру Жуткое что-то!» Пронзительный эпизод есть в воспоминаниях архитектора Карла Лопяло: «Большинство москвичей относилось к этому явлению равнодушно (неравнодушие могло быть и приравнено к враждебности по отношению к действиям властей. — КМ.). Меня поразил только один пожилой человек — это был дворник. Мне запомнилось (и я часто его вспоминаю), как он, усатый, стоял, смотрел на Сухареву башню и плакал. «Что вы плачете, у вас что-то болит?» На что он отвечал: «Плачут не от боли, а от обиды. Я плачу от обиды за Сухареву башню».

Разумеется, в советской печати такие отзывы появиться не могли. Отзывы ее были бравурными: «Теперь на месте Сухаревки — прямая просторная Колхозная площадь», «вместо громоздкой Сухаревой башни, тормозившей уличное движение, пройдет удобная широкая магистраль». Председатель Моссовета Н.А. Булганин на первом съезде советских архитекторов заявил под смех и аплодисменты: «Сломали китай- городскую стену, Сухаревскую башню — лучше стало». Сносом Сухаревой башни провинциальные разрушители русской старины стали обосновывать свое варварство. Только неподцензурные публицисты русской эмиграции могли сказать правду о происходящем.