То, что называют «сталинским ампиром», по сути, им и было, так как вдохновлялось духом Победы в Великой Отечественной войне. И, кстати, как и после 1812 года, после 1945-го в архитектуре столицы появляются немыслимые до войны «национальные мотивы»: декор в стиле «нарышкинского барокко», шатровые верхи «высоток» с прямыми цитатами собора Василия Блаженного и т.д.

Стиль Москвы времен Хрущева, как ни парадоксально это звучит, можно соотнести с петровской эпохой. Вновь прорубается «окно в Европу», и Москва наполняется «вестернизированными» постройками, символизирующими относительную открытость нового советского общества и его стремление подтянуться к контексту мировых бетонно- стеклянных стандартов (Дворец съездов, комплекс Нового Арбата, гостиница «Россия», «Интурист» на Тверской). Конечно, с архитектурной точки зрения все это безнадежное эпигонство, повторение давно пройденного на Западе, но для соотечественников, не бывавших в Детройте и Чикаго, это ново и даже притягательно. Культурно-развлекательные комплексы и крупные магазины, предназначенные для сотен и тысяч москвичей, несут в себе несомненный элемент демократизации и даже гуманизации общественной жизни (ту же функцию, с поправкой на масштабы, исполняли «комедийные хоромины» и ассамблеи петровской эпохи).

Брежневская эпоха, наследуя внешний архитектурный стиль хрущевской, избавляется от его социально-политического подтекста. Потому она и воспринимается как эпоха бес- стилья.

Что общего у всех этих весьма кратко обрисованных нами образов Москвы? Если абстрагироваться от политических и культурных подтекстов и контекстов, можно отметить две общие тенденции. Во-первых, стремление решить город в едином стиле, хотя бы за счет расстановки в наиболее ответственных точках важных архитектурных доминант, выдержанных в одном и том же стилевом ключе. Во-вторых, каждый из этих образов успевает хотя бы на десятилетие-полтора «застыть», оформиться и отпечататься в общественном сознании. На короткое время город становится похож на большую стройплощадку, но затем перестает ею быть и приобретает некую законченность. Оттого-то и смысл образов поддается расшифровке спустя десятилетия и даже столетия. Потому что этот смысл имел место.

Очень может быть, что в этом и заключается подлинная традиция трансформации Москвы.