Скрипач сыграл заказанный отрывок из «Моцарта», и я, как требовала сцена, засмеялся, но, увы, из смеха ничего не вышло. Оказалось, что я совсем не умею хохотать. Шаляпин, улыбаясь, сказал:

—    Да, вы же делаете совсем не то, что нужно! Вы берете перед смехом огромный вдох — так не получится. Напротив, сначала выдохните весь воздух из себя, потом попробуйте произнести: «Ха, ха, ха, ха», при этом ничего не надо делать, и смех получится. Попробуйте!

Я сделал это раз, другой. и вдруг, действительно, расхохотался. Шаляпин был доволен.

Дальнейшее пошло не менее удачно, чем начало. Он следил за мной внимательно, не прерывая действия, и поощрял словами: «Молодец!», «Все правильно!». И эти слова нисколько не мешали мне, а вдохновляли и укрепляли уверенность в себе.

Федор Иванович, вполне довольный, предложил таким же образом пройти вторую картину

—    в «Трактире Золотого льва». Мне казалось, что эту картину легче сыграть, чем первую, несмотря на драматическое ее содержание, но я никак не представлял себе, как провести ту сцену, в которой уже отравленный Моцарт играет свой «Реквием». Я понимал, что этот ответственный и очень трудный момент является кульминационной вершиной этой роли: ведь как-никак, а нужно изобразить гения в экстазе творческого вдохновения! А тут еще и клавесин поставили на первом плане, и Моцарт, играя на нем, лицом окажется прямо на публику. Садись играй, и все ложится на мимику лица. Задача трудная!

Шаляпин показывал вторую картину. Дойдя до реплики «Слушай же, Сальери, мой реквием!», он сел за клавесин, на мгновение задумался и стал играть спокойно, просто, не проявляя никаких усилий, чтоб что-то выразить. Я наблюдал за ним внимательно, стараясь запомнить все изменения лица. Вот он закрыл глаза, и лицо его постепенно приняло другое выражение. В нем появилось какое-то усилие, страдание. Брови сдвинулись, меж ними появилась страдальческая складка. Звучание «Реквиема» нарастает, и в тот момент, когда вступает хор, он широко открыл глаза! Что выражают они? Страданье исчезло

с лица, напротив, теперь на нем блаженство, и в то же время как будто слезы в глазах, направленных в далекую, неведомую точку. Куда он смотрит, что он видит?