Позднее я понял, что именно это обстоятельство было одной из важнейших причин неотразимого воздействия шаляпинского пения на слушателей. Оно же было и причиной частых недоразумений и ссор с дирижерами, с которыми, несмотря на их авторитет и положение, Шаляпин обращался иногда довольно грубо и бестактно. Это последнее вызывалось характером певца, но суть дела состояла в том, что здесь происходила борьба между ним и дирижером за гегемонию в выявлении творческой воли, и Шаляпин боролся за это с ожесточением, со всей силой своего огромного темперамента. Обладая стальным чувством ритма и непоколебимо веря в верность своего творческого чувства, Шаляпин не допускал вмешательства чужой воли в свое исполнение. Видимо, он отлично понимал, как много он потерял бы, если бы у него отняли право на свободное, без всякой помехи, проявление его творческой воли.

Дальнейшее было весной 1910 года. Управляющий Московскими театрами Сергей Трофимович Обухов после моих удачных проб в Большом театре принял большое участие в моей судьбе. Затруднение состояло в том, что для начала артистической работы на сцене мне явно не хватало необходимой подготовки, в то же время материальное положение, в котором я и семья отца находились, требовало, чтобы я так или иначе начинал работать. К сожалению Обухова, у театра не было фондов, могущих помочь в подобном случае, поэтому [надо было] искать путей где-либо на стороне. Этим и был озабочен Сергей Тимофеевич.

Не знаю, по каким соображениям, он решил отправиться со мною к Шаляпину, к которому он проявлял чувство самого искреннего преклонения. Он произносил его фамилию не «Шаляпин», а «Шеляпин», и эта замена «а» на более мягко звучащее «е» привносила какой-то особый, облагораживающий колорит типично русской фамилии артиста. В то время Шаляпин жил на Скобелевской площади, которая теперь носит имя Советской. На месте дома Московского Совета тогда стоял особняк Московского генерал-губернатора.