Нельзя было без восхищения смотреть на этот талантливый набросок, выполненный в хорошей манере, свойственной масляной живописи, сочными и смелыми мазками. В нем были те же качества, что и в превосходном гриме Мельника, сделанном в несколько минут! Одно время это случайное произведение было бережно заделано под толстое стекло, плотно прикрепленное к стене. Думаю, что это было сделано не иначе как по приказу истого «шаляпинис- та» — Сергея Трофимовича Обухова. Но как будто недолго сохранялась работа талантливого художника, потому что вскоре по непонятной причине она была уничтожена, счищена со стены. За первый же сезон работы на новом месте (театр Зимина) я приобрел в своем репертуаре семь новых, самых выигрышных, ведущих партий; за второй сезон он пополнился еще пятью, причем три из них, а именно: Альмавиву в «Севильском цирюльнике», Фауста и Вагоа в «Юдифи» пришлось петь с самим Федором Ивановичем Шаляпиным. Он почему-то не поладил с казенными театрами и все свои гастроли перенес в Оперу Зимина.

Еще задолго до начала выступлений Шаляпина, готовясь к ним, театр возобновил «Севильского цирюльника». Я также начал выступать в «Фаусте». В обоих случаях я справился со своей задачей свободно и с полным успехом. Партия Фауста, несмотря на ее прекрасные качества, как-то не ложилась мне в душу, потому что мне представлялось, что для нее более подходит широкий, баритональный голос, а не лирический, который свободно и сколько угодно может держаться на верхней части диапазона. Однако дирекция считала, что в труппе нет более подходящего исполнителя Фауста для выступлений вместе с Шаляпиным. Что же касается партии Альмавивы, то в ней я чувствовал себя в полной мере «в своей воде». И не без гордости хочется сказать, что выучил я ее и впелся в нее ровным счетом в две недели.

В ожидании появления Шаляпина весь театр жил не совсем обычной жизнью. Все было направлено к тому, чтобы достойным образом подготовиться к встрече с ним. И вот он появился. Сначала обнаружилась общая некоторая

настороженность по отношению к нему. На него смотрели как на какое-то чудище, и чувствовалось, что его боятся и стараются держаться на некотором расстоянии от него.