Людей, не имевших отношения к репетиции, вообще как будто не было. Зал совершенно пуст, на сцене остались только мы да кто-то из ведущих режиссеров. Создалось впечатление, что репетиция окончена. Шаляпин обратился ко мне: —     Прежде всего имейте в виду, что я не режиссер и ничего выдумывать, навязывать не буду. Давайте подойдем попроще. Вы знаете мои реплики, хотя бы концы их? Я ответил, что знаю. Тогда, — продолжал он, — давайте поменяемся ролями: — я — Моцарт, вы — Сальери. Не думайте, что я хочу вам что-нибудь навязывать. Нет! Вы только посмотрите, что бы сделал я, если б был на вашем месте! Я вам сыграю Моцарта, как я себе его представляю, и, может быть, вам что-нибудь понравится, запомнится. Попробуем?

На сцене появилась мебель, обозначение входа, необходимые предметы из бутафории. И начался спектакль без грима, без костюмов — Шаляпин-Моцарт. Я стоял немножко в стороне, спел вполголоса последние слова монолога Сальери, предшествующие появлению Моцарта: «О, Моцарт, Моцарт!»

И вдруг порывисто, легко, как будто бы помолодев, почти вбегает Моцарт, — оказывается, он знает мою партию не хуже моего! Поет, вернее, напевает, а главное, «живет»! В одно мгновение на моих глазах произошло полнейшее перевоплощение! А я стою, смотрю и подпеваю. Пожалуй, главным образом смотрю и слушаю, и кажется мне, что я присутствую на необычном, но чрезвычайно интересном представлении.

Я не заметил, как картина закончилась. Шаляпин, сразу потерявший облик Моцарта, подошел ко мне и, улыбаясь, предложил поменяться ролями. Я не удержался от возгласа:

— Ой! страшно! Боюсь, что ничего не выйдет! Уж очень хорошо вы показали! —     Пустяки! Все выйдет! Только смелей и проще!

Легко сказать, — подумал я. — А впрочем, попробую.

И удивительное дело, с первого момента я почувствовал полнейшую уверенность и непринужденность. Показ был так хорош, так убедителен и ясен, что я, увидя в нем основу образа, отлично понял, что мне нужно делать и как держать себя. Без всякого раздумья смело провел я начало сцены до выхода слепого скрипача.