Предложил я составить смету.

—    Никакой сметы не нужно, сколько нужно, столько и будет стоить, только чтобы было хорошо!

Предо мной развернулось широкое поле деятельности, на котором я мог проверить свои силы. Появилась возможность дать новое, исходя из хороших традиций старого русского народного искусства.

Помчались грезы. Вспомнился наш Север.

Как-то внезапно, сидя в вечерние сумерки в парке, в Кузьминках, где жил я вдруг увидел пред собой где-то вдали ясный силуэт шатровой северной скромной церковки. Этот пригрезившийся силуэт я сейчас же набросал

на клочке бумажки. Образец постройки неотступно был предо мной. Приехал домой в Москву и сделал проект, не изменив нисколько задуманного силуэта.

Проект понравился, началась работа. Рисовал я с увлечением и никаким другим делом не занялся, пока не установил в рисунках и чертежах все сооружение. Погруженный в мир старого народного творчества, выискивая из музейных коллекций и из своих впечатлений образы, я спешил с работой. Время ушло все без остатка на рисунки и заказы всех, даже мельчайших деталей наружной отделки фасада и всех деталей интерьера, розданы были все заказы столярам, резчикам, бронзовщикам, вышивальщицам.

В Токмаковом переулке состоялась торжественная закладка, рабочим были розданы новые красные рубахи, десятника одели в новый пиджак, поставили им четверти две водки.

Отец настоятель устроил постную трапезу (был Петров пост). Монотонно пели молитву, вкусили какого-то пресного пирога с рыбой, запивая домашним квасом.

Эта церковь строилась для поморцев общины брачного согласия. Народ был серьезный по виду. Начальник строительства — «дядя Ваня» после этой трапезы шепнул мне:

—    Пойдем, отец архитектор, в трактирчик, попьем чайку.

Недалеко, на Разгуляе, трактир «Рим». Пришли. Заняли скромный столик.

—    Ну-ка, братец, — обратился дядя Ваня к половому, — подай-ка нам мадерцы, да хорошую соляночку с ветчинкой устрой, сосисочек положи, да зажарь еще уточку. А теперь пока покурим и поговорим о деле.

Обрядность была в основе этих старообрядцев. Веру свою принимали, как наследственное душевное богатство, но немногие были глубоко религиозными.