Счастливое то было время: какую фантастику я рисовал себе за занавесом, отделявшим сцену от зрительного зала! Артисты представлялись мне какими-то особыми существами, почти полубогами! Мне нравилось прийти в театр пораньше, чтоб предвкушать наслаждение подольше посидеть в уютном кресле. По окончании спектакля так не хотелось уходить! У моего отца был знакомый человек, служивший приказчиком в нотном магазине. Он что-то должен был отцу, но долга не отдавал. В один прекрасный день он отдал долг, но не деньгами, а нотами. Благодаря такому случаю я получил свои любимейшие арии: «Меж горами ветер воет», «Невольно к этим грустным берегам», «Куда, куда вы удалились»4 и кое-что еще. Вот с этого-то дня и началось мое прозрение.

Сначала я в нотах ничего не понял, но опять случайно сложившееся обстоятельство помогло мне выйти из затруднения. В то время в Комиссаровском техническом училище, где я учился, стали давать уроки пения. Большинство моих товарищей по классу отнеслись к ним без внимания, поэтому их скоро отменили. Но я успел заинтересоваться ими и очень быстро понял, что такое ноты. Время шло. Жили мы тогда на Антроповых ямах, в Самотечном переулке, и только что переехали с одной квартиры на другую: переезд был невелик, всего с одной стороны переулка на другую, напротив. Новая квартира была невелика, но светлая, оклеенная новыми обоями, казалась много уютнее и лучше прежней, довольно темной и сырой, помещавшейся в полуподвальном этаже; там потолок был сводчатый, а пол обит клеенкою, сырые, оштукатуренные стены снизу были околочены досками для меньшей сырости. В комнате, где жили я и брат мой, стояла специально поставленная чугунная печка, и несмотря на то, что она в зимнее время накалялась докрасна, в квартире нашей было сыро. Это случилось осенью, 23 октября 1906 года. В ясное, солнечное утро сидел я за столом и завтракал, пил кофе.

Алчевский весьма поощрял мои занятия живописью и частенько говорил, что я «талантливый художник и пока еще плохой певец». Мне это не очень нравилось, потому что я уже не в шутку занимался пением, а живопись мало-помалу отходила на второй план.