Однажды шла рядовая сценическая репетиция «Фауста». Людей было очень немного, только те. кто необходим для репетируемых сцен. Все шло благополучно до выхода Мефистофеля и Фауста перед сценой поединка его с Валентином. Подойдя к дому Маргариты. Шаляпин пропел свою фразу Чего же здесь мы медлим? Скорее в дом войдем». Я ответил: «Молчи, злой дух! Оставь!. На совести моей преступленье и позор!» И вдруг Шаляпин обратился ко мне с вопросом, причем тон его обращения показался мне жестким и грубым: «Что вы поете?!» «Пою по тексту», — ответил я. «Да, но я же ничего с вас ни снимаю, а вы говорите: «Оставь на совести моей преступленье и позор!»?! Волнуясь, я сразу не понял смысла его возражения, и ответ мой оказался неудачным. «Я пою по Юргенсону», — сказал я, — когда я был учеником, то купил клавир «Фауста» Юргенсона за три рубля, а не Гутхейля31, который стоил четыре, поэтому я и выучил юргенсоновский текст! «Что ж, и мозги у вас юргенсоновские?» — вызывающе грубо произнес Шаляпин. Этого оказалось достаточно для того, чтобы лишить меня самообладания, ничего уже не соображая, в безграничной злобе я выдавил из себя: «Да, видно, и мозги у меня юргенсоновские!» Находившаяся у меня в руках обнаженная шпага, подпрыгивая по сцене, покатилась к его ногам — он попятился от нее, и я смутно услыхал, как он произнес: «Уберите этого сумасшедшего!» Но убирать меня не пришлось. Я сам, действительно, как сумасшедший, стремительно покинул сцену и, выйдя с нее, оказался у лестницы, ведущей в верхние этажи, где находились уборные хора, служебные помещения и гардероб. Там я остановился и, прижавшись лбом к холодным металлическим перилам лестницы, весь дрожа от нервного возбуждения, заплакал. За мною вышел кто-то из режиссеров и старался успокоить. Но я ничего не соображал и твердил только одно: «Пускай он будет трижды гений, но какое право он имеет оскорблять других людей?!» И я клялся, что никогда с ним больше петь не буду!

Всеобщая реакция на инцидент оказалась благоприятной для меня. Я сделался героем события. Артисты, мои товарищи по сцене, были довольны происшедшим, они считали, что нечто подобное давно уже должно было произойти.