И вдруг, когда нетерпение и неудовольствие публики уже утратили свою остроту, спектакль продолжился.

И вот на сцене появился сумасшедший Мельник! Первое, что привлекло внимание, — был его грим, до дерзости смелыми мазками был он нанесен на лицо артиста. Четкая лепка формы поражала своим совершенством и создавала впечатление, что видишь изваяние, созданное руками замечательного скульптора. Я как-то сразу почувствовал, что такой грим можно сделать только молниеносно быстро, порывисто и вдохновенно.

Так оно и было на самом деле: совершенно расстроенный Шаляпин после первого действия разгримировался, снял костюм Мельника и таинственно исчез из театра.

Должно быть, не сразу удалось убедить его вернуться в театр и продолжить представление. Но когда наконец это удалось, он положительно в пять минут оделся, загримировался и в каком- то подлинно сумасшедшем состоянии ворвался на сцену. И нужно сказать, что сцена сумасшествия в этот раз была проведена с неподдающейся описанию силой и убедительностью. Трудно себе представить, что творилось в зрительном зале после ее окончания.

Конечно, поразивший меня грим сумасшедшего Мельника явился следствием двух причин: это порывистая быстрота и смелость, с которыми он был сделан, и нервное возбуждение артиста, поднявшееся до степени одержимости.

Шаляпин был разносторонне одаренным человеком; общеизвестно, что он занимался скульптурой. Он отлично владел искусством грима и любил гримироваться сам. В свое время в Большом театре, на уровне сцены с правой стороны от нее, если встать лицом к зрительному залу, имелся коридорчик. Одна из дверей этого коридорчика вела в очень небольшую, узенькую комнату, в которой Шаляпин гримировался и одевался к спектаклю. Она так и называлась — «Шаляпинская уборная». Однажды Шаляпин, очевидно между делом, нарисовал, вернее, написал гримировальными красками на выкрашенной масляной краской стене этой уборной, рядом с зеркалом, за которым он гримировался, свой портрет в какой-то роли, не помню точно в какой, но как будто в роли Бориса Годунова.