Наряду с постройками новых церквей мне случилось переделывать старообрядческую моленную в Переведеновском переулке" — старое, ветхое здание в глубине двора. Это была Первая община старообрядцев поморцев брачного согласия.

Подбор типов был на редкость интересный. Патриархальный настоятель со всем его синклитом был «изувером», с зачесанными на лоб волосами, обросший огромной бородой, начинающейся у глаз, и глаза смотрели исподлобья, из-под густых надвинутых бровей. Недоверие сплошное, оглядка, окуривание ладаном помещения после того, как я уходил. Дотронуться рукой до старых икон не было возможности, и я мог только издали делать указания в размещении икон для придания иконостасу более стройного и живописного вида, но когда хотелось выявить очарование древнерусской живописи и выделить какую-нибудь икону высоких живописных достоинств, я наталкивался на запрет, что это нарушает «чин». Попытки дать больше света в помещение моленной, чтобы заиграли краски богатого собрания иконописных шедевров (а таких было много), вызвали целую бурю:

—    Отцы наши жили в потемках, проживем и мы и веру соблюдем!

Так я и отступился. Наконец состоялось! освящение моленной. С большой неохотой разрешено было мне остаться, только подальше, у дверей, откуда я и наблюдал, как одетые в черные длинные

кафтаны длиннобородые настоятели и «христиане», как зовут они себя, истово проводили чин богослужебный, а слева стояли рядами в темных сарафанах с платочками белыми на головах московские купчихи, торгующие мукой. Пение унисонное, лестовки, половички для опускания на колени, истовое каждение ручными старыми глиняными кадильницами все это аксессуары ритуала, словно перенесенного из Керженца, с берегов Светлояра.

Фанатизм переведеновцев доходил до непризнания даже токмаковцев (2-й общины), как «отступников и табашников», также смотрели эти люди XVI века и на новый [построенный неподалеку белокриницкий] храм в Гавриковом переулке. Но всем старообрядцам было присуще бережное отношение к древнерусской живописи, выраженной в старой иконе.

В ту эпоху «обновления свобод» возник глубокий интерес к изучению русской старой живописи.