Пришлось отказаться от мысли стать артистом. И вот он управляет театрами, но сам немножко продолжает петь в домашнем обществе. Его энтузиазм по отношению к искусству был совершенно искренним и очевидным. Особенно он преклонялся перед Шаляпиным. Сергей Трофимович предпринял шаги в поисках мецената, могущего оказать мне материальную поддержку до того времени, когда я начну работать на сцене.

И он нашел такого мецената. Это была княгиня Лобанова-Ростовская, Вера, не помню, Николаевна или Алексеевна, очень богатая и важная старуха, фрейлина двора Ее Величества императрицы-матери. Княгиня жила больше за границей, но в описываемое время находилась в Москве. Мы поехали к ней на Собачью площадку, где у нее был свой дом, старый и из-за бесчисленных пристроек, потерявший какой бы то ни было стиль. Нам отперли калитку, подъезд был во дворе, и мы вошли. По длинной анфиладе комнат по мягкому ковру мы следовали в сопровождении лакея, одетого в ливрею. Что первым бросалось в глаза, так это был мрак, потому что шторы окон везде были приспущены, и в этом мраке неясно чувствовалось богатство и тяжелая роскошь обстановки. И эта антикварная, старая роскошь создавала впечатление, что мы вдруг очутились в далеком прошлом, шагнув по крайней мере на сто, если не больше, лет назад. Пока мы шли по комнатам, мы никого не встретили. Какое-то заснувшее царство, отдыхавшее в полумраке и в полной тишине. Наконец мы вошли в комнату, немного душную, в мягких коврах, с тяжелыми портьерами, и такую же, как все другие, темную. В глубине кресла сидела хозяйка, было невозможно разглядеть как следует ее лицо, но, видимо, она была старая. Мы подошли, учтиво приложились к ручке, и началась беседа. Сначала говорили по-русски, и Сергей Трофимович рассказал ей про меня, про пробу в театре, причем особенно подчеркивал, что оркестр Большого театра, несмотря на запрещение, мне аплодировал — устроил овацию. Княгиня негромким, старческим, но мягким и приятным голосом задала мне несколько вопросов, причем было заметно, что говорить по-русски ей нелегко. Сергей Трофимович объявил ей, что он мой «крестный», и очень деликатно просил ее быть «крестной матерью».