На меня общее настроение не оказывало никакого влияния, вероятнее всего, потому, что я был для Федора Ивановича в некоторой мере «старым знакомым», в общении с ним я не чувствовал стеснения и никакого страха. Тем более что и он сам, появившись на новой почве, в новой обстановке, держал себя несколько иначе, чем при работе в Большом театре, и производил впечатление более простого, доступного и благосклонного к другим человека. Правда, и обстановка, в которую он пришел, была совсем иная: здесь уже никто, ни в малейшей мере не мог встать с ним в противоречие. Ни дирижер, как тень следующий за ним, аккомпанируя ему, и готовый беспрекословно выполнить любое его пожелание, ни режиссеры, предоставившие ему безраздельное право быть хозяином на сцене, уже не могли явиться причиной его недовольства и раздражения. Что же касается артистов, то все они, без исключения, стремились к тому, чтобы Федор Иванович чувствовал себя на сцене в их окружении удобно и был доволен ими. И репетиции потекли в хорошем темпе, очень интенсивно и содержательно. Шаляпин работал с увлечением и вносил много нового, убедительного в исполнение каждого участника спектакля. Это относилось к музыкально-вокальной и особенно к сценической стороне исполнения. Можно сказать, что Шаляпин в какой-то мере являлся режиссером спектаклей, в которых он участвовал.

Не прошло много времени, как стало заметно, что наш знаменитый товарищ начинает менять характер своего поведения. Иногда, предъявляя к тому или иному исполнителю непомерные требования, он раздражался, откровенно проявляя свое презрение по отношению к «посредственности», и не удерживался от грубых выпадов, очень больно задевавших самолюбие и достоинство человека. Именно так случилось, когда на репетиции «Севильского цирюльника» исполнявший роль Бартоло уже немолодой и всеми очень любимый за его чудесный характер баритон Чугунов32, или «дядя Костя», как мы его все звали, никак не мог выполнить того, чего настойчиво добивался Шаляпин.