Однажды на «Фаусте», ожидая выхода на сцену, мы стояли в кулисе. Вдруг я услыхал отчаянную, неистовую ругань и оглянулся на Мефистофеля, а тот с безумным искаженным лицом со всею силой бил кулаками по своей груди. Я изумился и спросил: «Что с вами?! Вы же грудь проломите!» А он в каком-то исступлении продолжал молотить свою грудь и почти со слезами, в отчаянии стонал: «Пустой! Совсем пустой! Черт! Дьявол! Ничего не чувствую, не понимаю!»

—    и сыпал такие ругательства, что повторять их неудобно. Было ясно, что он «не в настроении» и, чувствуя себя «пустым», не может петь.

В другой раз, опять на «Фаусте», он пел совсем больным, и это стало особенно заметно на серенаде Мефистофеля. Я в роли Фауста стоял немного в стороне и наблюдал за ним. Он пел так выразительно, с такой чеканкой фразы, что было незаметно, что он не в голосе, и только знающим его вокальные возможности было понятно, что [он] «обходит трудности». Особенно это было заметно на верхних «ми». Но вот прошло одно, прошло другое «ми», и сатанинский хохот закончил арию. Казалось, аплодисменты и требования повторить не кончатся, а Шаляпин стоит и как-то странно держится, как будто чувствует неловкость, смущение. Я не выдержал и подошел к нему. В зале, не затихая, грохотала овация. Довольно громко, чтобы он услышал,

я произнес: «Смотрите, что творится, а вы волнуетесь! Придется повторить!» «Нет, нет! Ни за какие блага в мире! Ведь это было «на последнюю пуговицу»!» Он схватил меня за руку и долго, долго стоял без всякого движения; а по руке его я чувствовал, что он дрожит весь с головы до пяток, как в лихорадке. И как ни требовали, как ни шумели в зале, на этот раз он не бисировал.

Я помню репетицию, вернее, спевку, которая происходила не в театре, а на дому у Федора Ивановича. Он жил тогда в своем особнячке, находившемся на Новинском бульваре. Домик был не новый, и все в нем, начиная с крыльца, выходящего во дворик, и кончая расположением комнат, было удобно и как бы говорило о чем-то прошлом. Внутри было уютно и просто, без претензии на богатство обстановки. Меня опять приятно удивило обилие картин, украшавших стены и красноречиво говоривших о дружбе хозяина с художниками.