Так вот как гениальный Моцарт играл свой «Реквием». Я стоял как зачарованный; нас разделяло расстояние лишь в пять шагов. Пожалуй, в самых лучших своих ролях Шаляпин не производил на меня большего впечатления, а ведь это был всего только мимолетный экспромт!

Конец картины, уход уже слабеющего Моцарта, его прощание с Сальери — все это было показано с такой же ясною определенностью. Я чувствовал, что твердая, надежная рука ведет меня и что мне следует довериться ей слепо. И когда мы снова поменялись своими местами, я смело и уверенно пошел по пути, намеченному рукою мастера.

—    Все получилось! — сказал мне взыскательный судья. — Вот, точно так же сыграем и в спектакле!

Не знаю почему, но на спектакле я чувствовал себя необычайно хорошо, свободно, мне было очень приятно играть. Конечно, с таким партнером заиграешь! Ведь нужно, чтобы был ансамбль. Он не потерпит, чтобы партнер ему мешал. По-видимому, я не мешал ему, он был доволен. Я хорошо и, думаю, верно почувствовал всю заключительную сцену, следующую за «Реквиемом», особенно ее конец, когда «Прощай же!» произносит Моцарт и голос его как бы обрывается на последнем слове. Сальери жмет протянутую руку и страшно, зловеще звучит его последнее «До свиданья!».

Прошло уже много, много лет, а это шаляпинское «До свиданья» и заключительные фразы, следующие за уходом Моцарта, звучат в ушах так ясно и определенно, как будто их слышишь в данный момент. Уйдя со сцены и стоя за декорацией, я слушал каждый раз, не мог не слушать, как Шаляпин пел эти последние, заканчивающие оперу слова: «Ты заснешь надолго, Моцарт! Но ужель он прав, и я не гений? — Гений и злодейство — две вещи несовместные — неправда! А Буонаротти? или это сказка тупой, бессмысленной толпы, и не был убийцею создатель Ватикана?» В Шаляпине уживались одновременно и грубость, и какое-то джентльменство. Раз «Моцарта и Сальери» мы пели не то в день рождения, не то в день именин Федора Ивановича. Он был в прекрасном настроении, играл и пел великолепно, успех был, как всегда, огромный, мы очень много раз выходили на вызовы. Занавес поднимался и опускался. И несколько раз, когда мы, взявшись за руки, шли на авансцену, на каком-то месте сцены он удерживал меня за руку и предупреждал: «Осторожнее, осколки!»