Ее он понял, как: «Оставь на совести моей преступленье и позор!» А для меня она звучала по-другому, а именно: «Молчи злой дух, оставь!» И затем другая фраза, как бы самому себе: «На совести моей преступленье и позор!» Быть может, я был более не прав по существу, чем он, и мы могли бы без всякого труда договориться, я мог бы заменить слова. Но тон его обращения со мной был так заносчив и оскорбителен, что я не выдержал, вспылил. И вот теперь он хочет помириться.

Я пришел в театр, Сергей Иванович оставил нас вдвоем в своем кабинете, с глазу на глаз. Шаляпин, не садясь, ходил по комнате, а я стоял и ждал. Он первый заговорил, и мне казалось, что я никогда еще не видел его таким простым

и искренним. А может быть, он и в этот раз с присущим ему талантом, как на сцене, изображал и простоту, и искренность. Но это было так хорошо, что я был до глубины души тронут. Признаваясь в своей неделикатности в обращении со мной, он объяснял ее тем, что его положение делает его нервным и раздражительным, что его «травят», «преследуют» и не дают сделать свободно ни единого шага. Он довольно долго объяснял, в каком сложном и трудном положении он находится, и просил, чтобы я понял его и извинил. «Вас я никак не хотел обидеть!» — сказал он, глядя мне в глаза, и, протянув мне руку, предложил забыть то, что произошло между нами. Я с полным удовлетворением и искренним чувством доброжелательства горячо пожал его руку и в свою очередь попросил и его извинить меня. Я сказал ему, что я виноват перед ним в не меньшей мере, так как в первый момент не понял его и, не разобравшись, в чем дело, поступил неправильно. Взаимные извинения были приняты, и в дальнейшем между нами уже не было никаких недоразумений. Больше того, Федор Иванович, и ранее не относившийся ко мне плохо, после этого стал относиться еще лучше, иногда как бы нарочно подчеркивая свое деликатное отношение ко мне. В совместной работе на сцене я ни разу не слыхал от него грубого замечания, одобрение же свое он высказывал неоднократно, и, конечно, его одобрение я принимал как самую высшую награду.

Казалось, что Шаляпин обладал огромной силой и здоровьем, но недовольство его своими нервами было искренним; в этом было нетрудно убедиться.