Недолго простояла их типография, но дело печатное уже не заглохло, нужным стало. До Ивана Федорова ведь как с книгами обстояло: сидели писцы, перьями скрипели, тексты старые наново переписывали. Чуть зазевался писец — ан уже и ошибка, а ее потом другой перепишет и своих еще добавит. Темен смысл книжный становился. Да и дороги книги были, самое же главное, мало их, рукописных, всегда не хватало. Москва-то уже третьим Римом зовется, вон какая вымахала, народу не счесть, грамотных тоже хватает. Прочтет такой в книге духовной невесть что, и пойдет соблазн да ересь. А станок печатный не соврет, какую букву наберут, ту и печатает. И все книги одинаковые, без ошибок писцовых. Напечатал Федоров «Апостол» — у всех один «Апостол», напечатал «Часовник» — все по одному «Часовнику» читать учатся.

Палат, где был Печатный двор когда-то, теперь не найти, еще в 1810 году разобрали. А улица та осталась, 25 Октября сейчас называется.

Век XVI. Неказиста Кутафья башня, приземиста, да и зовется не ахти как, но ведь не обойтись было без нее, и не для красоты ее построили в конце

XV    века. Башня защищает мост через Неглинную, а за рекой — Троицкие ворота и Кремль, а в Кремле неприятелю делать нечего, а раз так — стоят и день и ночь в воротах и у бойниц часовые. Стоят, комаров отгоняют, низина-то болотистая, зацветает Неглинная, мелеет, всякой мошкаре раздолье. Но, несмотря на комаров, у Кутафьей всегда людно, с утра и до заката не смолкает там шум голосов. Вдруг пронесся по толпе хохот, побежали куда-то праздные зеваки с криком: «Фрыги, фрыги!» Ну, так и есть, идут иностранцы, как тут над ними не позубоскалить: и одеты бог знает как, и бороды носят не по-нашему, и что лопочут, не разберешь, смех, да и только.

С XVI века жили иноземцы своей слободой на Кокуе, но никак не смогли привыкнуть к ним москвичи.

Бедно ли жили москвичи, богато ли, в хоромах ли или в домишке бедном, кров им всем, и бедным и богатым, давала клеть. Клеть бревенчатая —строение немудреное, избой еще звалась, или истопкой. Чем больше у хозяина достаток, тем клетей в его доме больше. И горницы там с комнатами белыми, и сени, и комнаты черные, и переходы, и все это, вестимо, из дерева срублено. В комнате против дверей столярного дела угол передний с иконой. В углу том стол дубовый, красками расписан. Место, что под образами, — первое большое, туда во время трапез старший в семье садился.