Процентов 80 из заключенных состояло из подобных существ; потом была категория «спекулянтш» и «самогонщиц» — это были все женщины простые, «мещанского типа», но вполне приличные. «Буржуек» и политических заключенных было совсем мало — от 10 до 15 человек. Итак, я очутилась в настоящем вертепе, публичном доме, и впредь должна была мириться с таким обществом.

После карантина я перешла в камеру № 4, в ней помещалась «политическая» Е. А. Буш, очень милая и умная женщина; в этой камере она и я были единственными «буржуйками», так как большевики нарочно придумали новое правило, которое они завели во всех тюрьмах. Тогда как прежде, при царском режиме, политических преступников содержали отдельно от уголовных, при советской власти, наоборот, политических сажали вместе с самым преступным уголовным элементом. Большевики этим хотели еще больше увеличить наши страдания, так как знали, что нам, привыкшим к чистоте и физической, и нравственной, прикосновение грязи во всех ее видах и формах не может быть приятно. Исключение делалось только для эсеров, которых содержали отдельно и у которых были всякие привилегии. В Бутырской тюрьме они потребовали, чтобы мужчины и женщины могли бы сообщаться; двери их камер не запирались на ключ, они продолжали слушать лекции в тюрьме, куда с воли допускался лектор.

Вместо нар были койки — т. е. железных две палки, между которыми было натянуто полотно. Койки устроены так, что на ночь их опускают, а на день их нужно поднимать обязательно, и каждой заключенной полагалось сидеть на «собачке» — по тюремному жаргону скамейке. Топили камеры через день, по шесть бревен, а так как камеры были высокие и большие — на

17   коек, то самое большее бывало 8 градусов; при этом холодный асфальтовый пол, на котором ноги страшно мерзли.

Ночи я проводила бессонные, я не знала, как лечь, так как, лягу ли я на спину, или на правый, или на левый бок — со всех сторон были нарывы, на которых больно было лежать. И вот я по целым дням сидела на моей «собачке», полуодуренная от боли, в самых мрачных размышлениях. Особенно неприятные дни бывали, когда я оставалась совершенно без хлеба, и вот почему: я, конечно, ни за что не хотела давать свое белье в общую стирку, с бельем всех этих грязных женщин, тем более что в стирку давалось и белье всех сифилиток, которых в тюрьме было процентов 70.