Села и рассмеялась. Во всей фигуре ее, в лице, стриженых кудряшках, в костюме было что-то вызывающе-подчеркнутое. Говорить она не хотела и только бросила среди смешков: «Вот куда попала, не случалось еще, не думала, не гадала!» Так и сидела, презрительная, веселая, а утром неожиданное:

—    Ванюша, ты еще здесь? — пришедшему звать в уборную дежурному.

Он осклабился:

—    Всё здесь, а вы опять к нам?

Она что-то буркнула и отказалась идти, пользуясь какой-то привилегией, так как оставаться в камере не разрешалось.

—    Свердлова, на допрос!

Все переглянулись. Она тряхнула кудряшками, оправила надетое с утра, извлеченное из сака, и вышла.

Камера недоумевала.

Вернулась она скоро и, как бы отмякнув, обратилась ко всем желающим слушать.

—    Вас удивило, что с такой фамилией я здесь? Ну да, я родственница того самого и им сочувствую, а вот попалась, ночевала у знакомого, — она обвела всех прищуренным взглядом, — а он, оказывается, белогвардейский офицер, меня выпустят — обещали сегодня. Почем я знаю, кто он!

Объяснить свой загадочный разговор с «Ванюшей» она не сочла нужным и принялась старательно укладывать кимоно и другие принадлежности ночного туалета, очевидно сопровождавшие ее на любовное свидание, столь грустно закончившееся.

Легче вздохнулось, когда ее увели.

Тихо, на вид спокойно, вошла в камеру на следующую ночь молодая, среднего роста женщина, одетая в простое серое платье. Губы ее были плотно сжаты, глубокая складка залегла меж бровей. Не спеша устроилась на указанном месте, заплела на ночь длинную косу, а когда свет погас, гибко опустилась на колени и погрузилась в долгую молитву; вся фигура, смутно белевшая в предутреннем сумраке, выражала горячую мольбу.

Молилась она до света, потом безшумно скользнула на нары и повернулась к стене. Утром, приглядевшись к соседкам, она без слез, без выкриков рассказала нам, что тревожит ее участь мужа, — они литовцы, визы им не давали, пошли домой через границу, их арестовали, привезли сюда, говорят — шпионы. Пока были вместе, легче было, а вот вчера тут разлучили. Что- то будет? Шли к родителям, повидаться. А теперь?

Вся мысль о муже, вся тревога за него, о себе — ни слова.