Рассказ до сих пор шел хоть и сбивчиво, но уловить нить его было можно. Тут вдруг она привстала, точно кто толкнул ее.

—    Как меня обожали все товарищи по делу. Молились на меня, — с сильным надрывом кому-то громко доказывала она, хоть я и не думала возражать, — во мне видели спасение. А что я могла сделать? Просила, молила — разве упросишь? Ох, эта ночь, когда их взяли на расстрел. Руки мне целовали, чуть не в землю кланялись, прощаясь — верили в меня!.

Почему и как могли они с ней прощаться, спросить было нельзя, — она уже ничего не слышала, ее обступили призраки, она скорее говорила с ними, то громко, то заглушенным шепотом. Жутко было с ней. Какая-то глубокая трагедия чувствовалась за этим полубредовым рассказом. Большим усилием взяв себя в руки, она опять обратилась ко мне.

—    Их всех расстреляли в ту ночь. Вывезли по железной дороге за город, в поле. Чуть брезжило, когда привели на место. Было холодно, мороз, а они полуодетые. Самих заставили рыть могилу.

Говорила так, как будто была в эту ночь на этом поле, а вопросов опять не слушала.

—    Сыновей оставили. Потом не знаю — изнеможенно опустилась на подушку.

—    «Вы как стена каменная, — опять привскочила, — вы наша опора, с вами и умирать не страшно.» Верили, верили, как в Бога. А вот меня не расстреляли — почему, почему?. Не хотелось им умирать, много молодых, полных жизни.

Казалось, опять перед ней толпились призраки казненных, и старалась она заглушить, задавить в себе что-то черное, тяжелое.

Мучительно было слушать, почти видеть в полутьме летней ночи ее галлюцинации; и только с бледным светом раннего утра опустилась мятущаяся женщина на подушку.

—    Теперь засну, — как-то тихо сказала она и закрылась с головой одеялом.

      

—    Всю ночь небось спать вам не дала? — спросила Мария Ивановна, когда стали вставать. — Сама-то теперь спать хоть до вечера будет. Мы не слушаем — привыкли, ну, а чуть кто новый, она и рада. Спать-то ночью совсем не может — совесть мучает.

—    Почему совесть?

—    Неспроста же она цела-то осталась; многих небось оговорила, вот покою-то и нет, — ясно формулировала Мария Ивановна, простая, полуграмотная женщина, то, что смутно всю ночь шевелилось в душе. Жутка была мысль, что ее, предавшую, водили смотреть казнь преданных!.