В тусклом свете керосиновой лампочки я вел беседы с нашей стражей. Старший, высокий, коренастый малый — латыш, плохо говорящий по-русски, особенно возмущался тем, что с него на днях взяли полтора рубля, что он не хотел давать денег, но часть его заставила. В доказательство он вынул из кармана красную бумажную квитанцию, которая оказалась не чем иным, как членским билетом РКП. Бедняга, — он даже не знал, что его облагодетельствовали, приняв в большевистскую церковь, и с горечью говорил о том, что рад бы оставить Россию, если бы немцы не сидели так прочно на его родине.

Когда латыш сменил своего товарища на матраце рядом со сладко спавшим Б. X., ко мне подошел другой солдат — худой, зеленый подросток — еврей. Разглядев его, я невольно спросил:

—    Каким образом в красную гвардию нанялся еврей? Разве он не мог заниматься своим ремеслом или торговать или, может быть, он большевик?

—    Нет, какое там!

И он рассказал мне горькую повесть о бедной рабочей семье, в которой старик-извозчик лишился лошади, два старших сына убиты на войне, а он, чтобы прокормить своих стариков, должен был пойти на службу к этой банде: за тысячу рублей в месяц и два фунта хлеба в день.

На следующий день привели в Чека к нам третьего товарища, А. Д. Т. Он тоже видная персона в Витебске. В революционном прошлом он председатель Совета солдатских депутатов и сейчас председатель того комитета по борьбе с безработицей, о котором я выше сообщил. А. Т., как всегда, спокойный и ровный, с усмешкой рассказывал, как его заманили в ловушку. Ему позвонили, что Исполком приглашает его на заседание по поводу нашего ареста. Он пошел туда и по дороге был перехвачен

Чекой. Мы очень обрадовались тов. Т. А с его появлением уже возникли у нас связи с внешним миром. На далеком пустыре, видном из окна, замаячила знакомая женская шапочка, и мы издали дружески раскланивались.

Тетушка принесла мне обед и подушку. Я первое принял, а подушку отклонил, опасаясь загрязнения. Но чем больше мы сидели, тем немыслимей казалось нам освобождение, тем острее нам хотелось одного: в тюрьму. И мы дождались своего. Вечером, в сумерки, мы двое шли по улице под конвоем с шашками наголо, вызывая смятение прохожих и удивленные взоры.