В дни общих свиданий и передач в тюрьму приходилось проникать через маленький, грязный, насквозь проплеванный домик, как-то вдвинутый снаружи в тюремную стену; через деревянную калитку в старом заборе мы попадали с Доброслободской в это преддверие тюрьмы. В домишке царили свои правила; вереницы родственников простаивали там бесконечные очереди сперва за справкой о номере коридора и камеры, потом для сдачи соответствующей надзирательнице своей передачи. Всё это толпилось в трех-четырех комнатах и коридоре, перегороженном переборкой с окошками, куда и подавались передачи. Там, за перегородкой, была «святая святых», туда не пускали и с руганью выталкивали всякого, кто дерзал приоткрыть заветную дверь из соседней комнаты. А между тем каждый, имевший ордер на свидание, должен был попасть туда. Добиться этого было нелегко. Не успевали вы рта разинуть, приоткрывши дверь, как ее с яростью захлопывали перед вашим носом.

—    Убирайтесь, чего лезете! — грубо орала надзирательница. Вытолкнуть, швырнуть вещи, наорать — всё это как бы входило в обязанности тюремных мегер.

Но у вас был ордер, пройти можно было только через этот коридор, и, конечно, вы своего добивались, выждав кого-либо помягкосердечнее. Попасть по ту сторону переборки, впрочем, еще не значило попасть в тюрьму; это был один из этапов.

Здесь, в большой комнате царила и вершила судьбы всего и всех старшая надзирательница — «товарищ» Кривцова, мелко завитая барашком, с большими золотыми кольцами в ушах, с наглым выражением вульгарного лица, она всегда готова была «покуражиться». К счастью, и у нее были свои слабости — коробочка пудры, тот же билет в театр принимались благосклонно, и она начинала лебезить в надежде на новые подачки. Ордер, только что показавшейся ей подозрительным, оказывался в порядке, она тут же по телефону запрашивала начальника и с любезной улыбкой пропускала вас в тюрьму. Это, конечно, совсем не избавляло от всё той же длинной процедуры в стенах самой тюрьмы.

Как-то особенно тревожно гудел в тот зимний день маленький домишка, уже на улице чувствовалось, что неспокойно за тюремной стеной. Казалось, будто гудит вся тюрьма.