В окнах за решетками, во втором этаже, изредка мелькает бледное лицо, напряженно всматривающееся в толпу.

—    Хоть бы взглянуть, увидать своего-то, — шепчет моя соседка, опасливо оглядываясь по сторонам. Тщетная надежда — тюрьма велика, корпусов много. Тысячи томятся в ней.

Дети, пришедшие с матерями, начинают играть, бегают по двору, возятся. Матери тихо переговариваются, делятся невзгодами, передают друг другу слухи о тюрьме, о расстрелах — они уже идут, расстрелы осени 1918 года, о них говорят шепотом, с ужасом. И никто не знает, как и за что, никто не уверен за своего.

—    Подойдешь к столу-то, а тебе: «В списках не значится», страшно, — кратко формулирует общее настроение молодая женщина в платочке.

—    До вечера просидишь, да так, чего доброго, и не дождешься; ишь народу-то, народу сколько, — беспокоятся запоздавшие.

—    Я говорила, надо раньше идти, вот и не попадем, — упрекает одна другую.

Медленно-медленно продвигается очередь. Часа в три я попадаю к столу, получаю справку и прохожу в приоткрытую створку ворот. Полутьма слепит, шум оглушает. Как всплески, среди общего гама раздаются возгласы: «И мое в девятый!», «Вот еще в тринадцатый!», «Да возьмите же, ради Бога!» и т. д. Все напирают на деревянную перегородку с окошечками, над которыми значатся номера коридоров. За перегородкой надзирательницы, они принимают, обыскивают и относят передачу, приносят возврат. Толпа сдающих сталкивается с ожидающими возврата, надзирательницы надрываются, выкрикивая номера коридоров и фамилии, — гвалт оглушительный.

—    Тише вы там, подходи по очереди! — орет старшая надзирательница, стараясь водворить порядок, но он безнадежно нарушен и никак не может быть восстановлен в этой тесноте, где все стремятся к четырем крохотным окошечкам. Больше

часа длилась процедура передачи, и только в пятом часу я выбралась из этой давки.

Перед дверью стоял открытый автомобиль, у руля сидели два чекиста, тупо смотревшие мимо волновавшейся кругом толпы. Испуганные женщины, теснившиеся поближе: «за кем, куда?», написанное на всех лицах, — все как-то сразу бросилось в глаза, в душе шевельнулся тревожный вопрос.