Как были тяжелы и мучительны три памятных дня, когда в тюрьме не было совсем воды, ни для кипятку, ни для умыванья. Грязно, противно ощущать самого себя, — зверье, а не человек. Вот это ощущение не человека, а грязного животного бывало у нас каждый день в уборной. Мучительно рассказывать, но пусть и это будет зафиксировано. Мы, взрослые, немолодые, культурные люди стоим в очереди, человек 8—10, один за другим, в вонючем, полном зловония и человеческих отбросов, никогда не прочищаемом клозете, — стоим и ждем, спокойно и привычно смотрим, как оправляется попавший в очередь счастливец.

Среди смертников

В это время разыгралась германская революция. Вначале не верили, думали — обычная советская утка. Который раз! Но когда поверили, когда узнали, что слетела корона с Вильгельма,

пошли у нас бесконечные споры и разговоры. Стеклов29 называл германскую революцию «февралем», прологом к победоносному «октябрю». Один офицер, немного писатель, намекавший на свое былое заключение в Петропавловской, всё приставал:

—    Что вы думаете обо всем этом? Ведь, собственно говоря, принципиально, в идее, большевики правы. Значит, все возражение может быть только направлено против террора. Но скажите, как иначе поступить с нашим народом.

Он не договаривал, но уже тогда можно было уловить в нем, ущемленном большевистской тюрьмой, покаянное настроение, впоследствии получившее имя сменовеховского.

Но над всей страной продолжал реять массовый красный террор, и население тюрьмы трепетало от ужасных предчувствий, читая в «Известиях» ежедневные списки расстрелянных. Тогда выходил в свет знаменитый журнал «Еженедельник ВЧК», который нигде не находил таких усердных читателей, как в тюрьме. Там поставляли идеологию красного террора, а в промежутках между каннибальскими фельетонами и списками расстрелянных дискутировали проблему о допустимости пыток с точки зрения революционного марксизма. Помню, с каким ужасом встретили члены союза домовладельцев упоминание моей фамилии в одном из фельетонов еженедельника.