Сидела я у себя на койке и занималась вышиванием — чему только не научишься с тоски в тюрьме. Входит в камеру начальница тюрьмы, садится рядом со мной:

—    Я пришла к Вам с хорошим известием, — говорит она мне.

—    Для меня есть письмо?

—    Нет, что-то получше.

—    На мое имя пришла посылка?

—    Нет, что-то получше.

Я развела руками, так как положительно ничего хорошего не могла ожидать. Начальница поцеловала меня и сказала:

—    Вы освобождены.

Эта новость была так неожиданна, что я почти не могла сообразить, в чем дело. Радости моей я не берусь описать. Когда в продолжении полутора лет чувствуешь себя заживо погребенной, чувствуешь, что какие-то изверги и палачи лишили тебя свободы безо всякой причины и причинили тебе нескончаемые мучения, как нравственные, так и физические, то желание жить охватывает с такой силой, что моей первой и единственной мыслью было уйти, бежать прочь, прочь из тюрьмы, из Москвы, из России, из этого ада, где нет места для людей честных и чистых, где жизнь человека не считается ни во что, где царствует зло, обман и насилие.

В Москве пришлось пробыть целых две недели, так как в «свободной» Советской России всякие передвижения с одного места на другое сопряжены с нескончаемым рядом формальностей. Шагу нельзя сделать без санкции и разрешения вершителей судеб «свободной социалистической родины».

Дни мои проходили в беготне по советским учреждениям, для получения разрешения на выезд для няни и для меня; разумеется — приходилось всё это проделывать пешком, так как за самый коротки проезд извозчики запрашивали не менее 10 ООО рублей. Приходилось часами ожидать очереди в хвосте во всех советских учреждениях. Было очень холодно, на мне, кроме легкого пальто, ничего не было. Концы в Москве огромные: так, например, приходилось идти с Арбата на Покровку, оттуда на Варварку, потом на Спиридоновку, оттуда обратно на Кузнецкий мост и домой — на Арбат. От ходьбы я отвыкла:

18   месяцев тюрьмы давали себя знать, силы еще не вернулись, и я страшно уставала.

В советских учреждениях хаос полный. Никто ничего не знает; гоняют с одного места на другое. Придешь, спросишь, что нужно:

—    Это нас не касается, идите туда-то и туда-то. — получаешь в ответ, и опять начинаются мытарства.