—    Передач не принимают, — растерянно передавали друг другу толпившиеся на крыльце женщины.

—    Да почему же?

—    Голодовку, говорят, там объявили.

—    Голодовку? Кто? Почему?

Никто ничего не знал толком.

К окошечкам теснились, надеясь что-то узнать, но с той стороны никто не подходил.

За перегородкой тоже царило смятение! Взволнованная, в пятнах Кривцова отдавала приказы, передаваемые ей по телефону из кабинета начальника тюрьмы.

—    На 13-й не принимать!

—    Мок (мужской одиночный корпус) объявил голодовку.

—    Никому не принимать? — переспросила она в трубку.

—    Никому, слышите вы! — крикнула она сбившимся в кучку вокруг нее надзирательницам. — И это, что приняли, вернуть сейчас же!

—    Свидания? — взялась она снова за трубку.

—    Нет, свидания отменяются. Они там бунтуются, а им давай свидания!

Тех поприжать, а этих, несчастных, ничего не понимающих родственников, припугнуть хорошенько — злорадством горели ее наглые глаза.

—    Расходись, расходись! — орали надзирательницы. — Передач не берем, свиданий нет!

—    Когда же приходить-то?

__ Что там творится?

—    Как быть? Где узнать?

Тревожные вопросы оставались без ответа. Помещение спешили очистить, отделаться от докучных приставаний. Волнение одних подвинчивало других.

Каково-то им там теперь? Теперь, когда оборвалась единственная ниточка связи с внешним миром — передача.

Тюрьма гудела, волновалась, и гул нескольких тысяч заключенных был слышен далеко за пределами тюремной стены.

В комендатуре ГПУ 6 июня 1922 г. начался процесс-монстр в Москве. Судят эсеров, взвалив на них массу преступлений против советской власти.

Началу процесса предшествовали аресты. Для верности заарестовали целый ряд свидетелей, получивших уже повестки явиться в трибунал. Протесты ни к чему.

—    Вызваны свидетелем? — нахально говорит комиссар при аресте. — Ну, так что же, мы вас и от себя в трибунал доставим, не беспокойтесь.

Опять внутренняя тюрьма Особого Отдела ныне ГПУ. Опять передачи, попытки добиться свиданий. За эти годы все усложнилось.