Кое-кто всхлипывает. Чекист свирепеет.

—    Молчать вы там! Всех выгоню, передач не возьму!

Все притихают, трепетно ждут. Полуграмотный, он путает фамилии, не находит в списках, злится, кричит.

—    Нет такого, выбыл!

—    Да куда же? Когда?

—    Справок я не даю.

—    Где узнать?

—    Идите в комендатуру, к следователю. Да проходите же, говорят вам! Чего стали? Передача вот, — швыряет он мешок. — Дальше.

Конец февраля 1920-го. Тюрьма Особого Отдела забита. Передачи — раз в неделю. Они принимаются в помещении бывшего магазина. Места мало, и длинный хвост очереди передающих тянется по тротуару Большой Лубянки. Узлы, мешки, корзины. Внутри, на полу за прилавком, разложены «возвраты». Четыре-пять чекистов под эгидой старшего, часто одного из помощников начальника внутренней тюрьмы, принимают и возвращают вещи. Немилосердно коверкая фамилии, они злятся и злобу свою срывают на безответных сдающих — ведь сдать надо во что бы то ни стало.

На возврате есть записочка, написанная рукой заключенного, ее не полагается видеть, чекист читает вам вслух, а вы всеми силами стараетесь заглянуть в нее — в ней ничего нет, кроме просьб о чае, сахаре, но почерк увидишь знакомый, — значит, жив сегодня утром. Нет ни минуты покоя все длинные дни и ночи от передачи до передачи.

Какое редкое счастье, когда записка по недосмотру попадает вам в руки.

—    Не принимать, — громко кричит помощник.

—    Как же так, батюшка? — растерянно спрашивает старая няня, принесшая передачу.

—    Да так-таки, не принимать! Сам отказался, — хорошо, мол, у нас кормят, — явно издеваясь и кому-то подмигивая, продолжает чекист.

—    А белье как же?

—    И белье тащи назад, в другой раз приноси, ладно, хватит с него, подумаешь, барин какой!. А еды не носи, слышишь ты!

—    И чего носите, — победоносно нагло обводит он всех взором, — хорошо им у нас живется, всего вволю даем.

Приход начальника тюрьмы прервал поток издевательств.

Очередь медленно потянулась дальше с привычными уже скачками, плачем и выкриками, когда кто-либо не находился в списках арестованных.

—    Нет и нет.

—    Справок не даем, в комендатуру и не суйтесь, убирайтесь скорее. Говорят вам, нет.