Прошло дней десять, и, наконец, 21 апреля меня вызвали к «решетке», через которую из конторы говорят с арестованными, и объявили, что на завтрашний день меня вызывают на суд в Кремль. Хотя я знала, в каких ужасах меня обвиняют и за какую страшную преступницу меня считают, я была довольна, что наконец, после трехмесячного ожидания назначен суд.

Путь до Кремля показался мне нескончаемым, и мы туда еле-еле дотащились к шести часам. Подходя к Башне-Кутафье, встретили другую процессию вроде нашей, с той разницей, что конвоиры вели не женщину, а мужчину: он был небольшого роста, худой, с симпатичным лицом и на вид совсем молодой. Это и был тот самый председатель Комиссии по делам несовершеннолетних преступников Тарабыкин, с которым судьба меня так странно связала, меня, никогда не видавшую и не знавшую его до этого дня. Нас повели уже вместе в бывший Дворец Императора Николая 1, а ныне — Всероссийский Центральный Исполнительный комитет, вершивший судьбой разрушенной им же, оскверненной, развращенной, обездоленной, несчастной России. Конвоиры спросили, куда нас вести. «В помещение для особо важных преступников», — услышали мы ответ.

Нас повели в левое крыло Дворца, в подвальный этаж. Пройдя длинный, темный, грязный коридор, мы вошли в наше «помещение», где были переданы местному конвою. Нас поместили в большую комнату, разделенную перегородками на три части: в первой помещался конвой, во второй — Тарабыкин, в третьей я. Везде на стенах были малохорошего обещающие надписи: «Здесь сидел такой-то, расстрелян такого-то числа и года. Между фамилиями нашла знакомых, как-то Щегловитова, бывшего министра юстиции.

Зал суда представлял внушительный вид, так как было много публики. Оказывается, что, поймав меня «на месте преступления», большевики вообразили, что они напали на страшно важный заговор, на целую контрреволюционную организацию. В эту пору Врангелевская армия начала наступление, и красные, как всегда бывало при малейшей их неудаче, страшно трусили и с пеной у рта произносили его имя. Я, точно на беду, оказалась его двоюродной сестрой, что очень усугубляло серьезность моего положения, и они были убеждены, что раскрыта какая-то важная «контрреволюционная» затея.