Революция его обезвредила. Прошли те времена, когда он надеялся на поражение «революционной гидры». Еще в 1916 году, попав на Всероссийский съезд Союза городов в Москву, он, единственный из всего числа делегатов, выступал и голосовал против единогласно принятых там резолюций о внутренней политике и национальном вопросе. Но в сущности он никогда не был вульгарным «жидоедом» и под реакционной маской сохранял человеческий облик. В 1917 году, когда нам пришлось встретиться в Думе всеобщего избирательного права, куда он прошел по списку упомянутого союза белорусов, и на московском Государственном совещании, куда зачем-то допустили претендовавших на то «белорусов» из Витебска, он в сущности уже потерял обличие правого и казался обычным буржуа, «кадетом» (как тогда говорили), эпатированным революцией и растерявшим свой багаж. Быть может, тут действовал естественный инстинкт приспособления, быть может, шквал революционной стихии стал обрабатывать самые непримиримые индивидуальности. Он не возмущался, он не проклинал. Здесь, в тюрьме он был глубоко пессимистически настроен и говорил об отпадении окраин, о неизбежном распаде России и неминуемом конце земли русской. В форменном сюртучке, с седеющей растительностью на круглом и умном черепе, с желтизной на лице, он запечатлен в моей памяти во время прогулок на тюремном дворе, — волоча больные ноги в туфлях.

Другой политический правый, старик доктор, обвинялся в принадлежности и сочувствии Белорусской Раде, — однако он не имел никакого представления о том, что такое в сущности эта Рада. И мне, прибывшему из немецкой оккупации, пришлось рассказать ему про славную эволюцию этой Рады: как она в начале, еще в 1917 году, делала оппозицию Временному

Правительству и строила глазки большевикам, как потом она оказалась орудием в руках ничтожных интеллигентских национал-социалистических группок, как, наконец, в один прекрасный день во главе Рады вместо белорусских эсеров оказались белорусско-польские кадеты, которые из оккупированной Белоруссии верноподцаннически припали к стопам Вильгельма II, клеймя и царя, и Керенского, и Ленина, — всех свалив в одну кучу.