Пронзительный, полный муки женский крик прорезал мертвую тишину двора, ворвался в душную камеру и сразу оборвался. Все замерли, настороженно прислушиваясь. Прошла минута, другая — тот же крик, но дальше, слабее, заглушеннее. Камера заволновалась; заговорили как-то разом, кто-то вскочил на подоконник, ища ответа, разгадки там, в этой крохотной щели между чуть приоткрытой форточкой и решеткой, там, на маленьком внутреннем дворике, внизу. Но дворик молчал, сжатый меж каменных стен тюрьмы и казармы тех, что сторожили тюрьму. Понемногу успокоились.

Душный июльский вечер был томителен за выбеленными окнами; камера тоскливо ждала ночной прохлады. Только ночью можно было хоть немного вздохнуть.

—    Небось опять спать не дадут, опять приведут; что ни ночь — все к нам, — ворчала чекистка, укладываясь на свои нары.

Никто не отозвался. Мы отвечали ей только на прямые вопросы, невольно сторонясь ее с того момента, как, попав неожиданно в тюремную камеру, она, полная ярости, злобы, наговорила лишнего, рассказала, что муж ее чекист, что из ревности она донесла на него.

—    Теперь-то я понимаю, это он упек меня, — с ненавистью бросала она, — пришла к нему сегодня. Там можно, — как бы отмахнулась от чьего-то возгласа «куда пришли?» — он дальше по Лубянке, в монастыре сидит, под окна пускают. Пришла, а он посмеивается: всё еще гуляешь. Мне-то, дуре, невдомек. Ну, да он у меня еще попляшет.

Из насыщенных желчью и ядом выкриков выступала такая определенная фигура, такое лишенное всяких моральных основ существо, что делалось жутко, и с первой же ночи ее водворения в камере все гадливо сторонились этой черной, худой, подвижной женщины с глубоко запавшими, злыми, беспокойными глазами.

Сумерки сгущались. Света не полагалось: темно — спи. Но по мере наступления темноты просыпался соседний корпус — казарма. То тут, то там перекликались голоса, сперва отрывисто, робко, потом все громче, бойчее. Заиграла гармоника. Слышно было, как одно за другим открываются окна, окликают женские голоса — это латышки-чекистки любезничают с солдатами.

Ночь. Тюрьме положено спать, а на дворике идет пьяный разгул, крики, гомон, женский визг, топот и всё покрывающие звуки бесшабашной плясовой на нескольких гармониях.

Где уж тут спать.