Все было до жути просто в этом особняке: войти туда ничего не стоило, передачи принимались чуть не целый день и редко осматривались. Арестованные помещались тут же, в маленьком флигеле, на двор их выводили работать по расчистке снега и держали почти без охраны. Соседний забор был невысок — и, знай они свою участь, верно, не один рискнул бы бежать. Но простота усыпляла — разве так держат обреченных? Еще день- два — ошибка разъяснится, зачем же рисковать?

Но так же просто, как прост был весь обиход, здесь выносились смертные приговоры. Судьба арестованных была в руках душевнобольного.

Высокий брюнет, с матовым, без блеска, тяжелым взглядом, Кедров производил впечатление психически ненормального человека, в стальных же глазах его рыжеватого помощника Фельдмана3 не было ничего, кроме безгранично холодной жестокости.

Судьба арестованного, часто по нелепому доносу, решалась в два-три дня, и редко кто живым выходил оттуда.

Контраст между старой барской усадьбой, мирно дремлющей в тенистом углу Знаменского переулка, всей той странной «простотой» и «доступностью», которую внесли в нее творцы нового детища ЧК, и той беспощадной расправой, которой кончался почти всякий арест, контраст этот был до того чудовищен, что не мог вместиться в сознании всех тех несчастных, которые спешили туда вслед за арестованными. Там все усыпляло и успокаивало, кроме глаз рыжеватого человека, его выразительных жестов, порой вскользь брошенного слова, да тяжелого, тусклого взора Кедрова для тех, кто доходил до него. И с жутью в сердце покидал старую усадьбу всякий, доверчиво вошедший в ее широко раскрытые ворота.

Прошло полгода. Опять вереница передающих, но уже в доме № 2 по Большой Лубянке, в новом помещении Особого Отдела, и не каждый день, а два раза в неделю.

Теперь не церемонятся, если можно назвать церемонией вышеописанное.

—    Ваш муж расстрелян, — с усмешкой сообщает дежурный стоящей перед окошечком женщине.

—    Что? Как? Когда? — Язык не слушается, горло сжимается, она хватается за перегородку.

—    Сегодня ночью расстрелян, — ясно, кажется. Проходите, не задерживайте.

Женщина бьется в истерике.

—    Гони ее вон! — кричит солдату дежурный.