И вот из поломойки и судомойки, которыми я была в Киеве, я превратилась в прачку.  А помещение, в котором приходилось работать: сырой подвал, все окна выбиты, сквозняк неимоверный и ноги по щиколотку в воде; и это когда на дворе было уже очень холодно, как это бывает в сентябре в центре России. Не скрою, что я просто изнемогала от этого занятия — да оно и вправду оказалось мне не под силу, и после четырех таких стирок я заболела и слегла. У меня сделался острый артрит; от истощения развилось острое малокровие, и сделался сильный жар. Тяжело заболевших заключенных полагалось отсылать в центральную больницу всех концентрационных лагерей. Но я умоляла не уведомлять коменданта о моем заболевании, чтобы меня не отсылали в знаменитую центральную больницу, где люди мёрли, как мухи, до того был там скверный уход за больными. Кроме того, там вперемежку клали здоровых с тифозными, сифилитиками и т. д., и это заведение пользовалось вообще самой ужасной репутацией. Я предпочла остаться в лагере. Пролежала я 6 недель, не вставая с твердых нар. И что это было за мучение! Подо мной не было ни сенника, ни матраца, только свернутое одеяло. Боли были ужасные во всех решительно суставах, а главное — в ребрах и в плечах. Нары были устроены так, что доски шли не вдоль тела, а поперек, поэтому когда кто-нибудь влезал и располагался на них, то от движения и тяжести тела тряслась поочередно каждая доска, и от этих толчков выть хотелось от боли. Днем нары пустовали, но когда наступал вечер и все ложились спать, то начинались мои мучения. Я ждала ночи, когда все заснут, чтобы позволить себе маленькую роскошь — всплакнуть. Эта слабость меня злила, но правда, как будто немного легче становилось. Через 6 недель жар исчез, а также и острые боли, но тело с тех пор всегда ныло. Я встала, но представляла из себя развалину.

Во время моей болезни был освобожден мой сын Андрей. Так как в Москве кое-какой порядок существовал по отношению к заключенным, то многих привезенных со мною из Киева заложников освободили. В доказательство того, что в русской революции евреи занимают совсем особое положение, играют особую роль и что все несправедливости и зверства советской власти их или совсем не касаются, или затрагивают их очень поверхностно, я могу достоверно утверждать, что не было случая, чтобы еврей пробыл в заключении долгое время.