Ленин велел докладывать себе ежедневно о «ходе дела». На суд были позваны представители советской власти — одним словом, обставлен был наш суд великолепно.

Я почувствовала, войдя в зал, что сотни глаз устремились на меня. Они воображали, что увидят униженную, смутившуюся, подавленную женщину. Они наслаждались тем, что они, пролетарии, оскорбили, унизили княгиню Куракину. Я это без всяких слов понимала. Поэтому мое появление произвело разочарование. Я не была ни смущена, ни унижена, ни подавлена, а прошла к скамье подсудимых с поднятой головой.

На эстраде, обтянутой красным сукном, сидели: с одной стороны четыре защитника, все четыре евреи; посередине, за большим столом — председатель суда, русский, из рабочих, и два его помощника, оба евреи; секретарь, тоже еврей; а с другой стороны, за отдельным столиком. он, он самый. великий Крыленко, сам Крыленко, тот самый Крыленко, который командовал красной армией, подписывал сотни тысяч смертных приговоров и собственной рукой убивал и расстреливал — чьи руки были в крови. Крыленко был моим обвинителем. вот так почет!

Суд продолжался два дня подряд. Первый день меня мало коснулся, так как начали с обвинения Тарабыкина и его сослуживцев в преступлениях по службе, так что это мало имело общего с моим «делом», которым специально занялись на второй день. Зал был еще более переполнен, но публикой, в душе сочувствующей мне. Когда дело дошло до меня, мне, как полагается подсудимым, нужно было встать и отвечать стоя, но я сказала, обращаясь к Крыленке, что у меня болит нога, и продолжала сидеть — так и просидела все время. Председатель суда обратился ко мне и спросил:

—    Подсудимая Куракина, признаете ли Вы себя виновной?

—    Виновной я себя ни в чем не считаю, так как вины за мной никакой нет; а что я написала Врангелю, этого я, конечно, не буду отрицать.

После этого Крыленко стал закидывать меня вопросами, и между нами завязалась продолжительная словесная дуэль.