При помощи подобных приемов можно утверждать что угодно: даже что несколько сот вооруженных до зубов чекистов и красноармейцев дали себя избить безоружным, разобщенным по запертым камерам, поднятым не одетыми с постелей людьми. Нелегко сказать, что было гнуснее: самое ли деяние или попытка оправдать его и обелить себя.

Но остается сказать несколько слов о тяжелом конце этой тяжелой тюремной драмы.

Все заключенные были развезены по четырем тюрьмам: Орловскую каторжную, Ярославскую, каторжную, Рязанскую и Владимирскую. И там, догорая, продолжалась неравная борьба. Особенно болезненно протекала она в Орловской тюрьме, где под руководством председателя губчека Полякова стреляли по камерам, едва не убили через дверь старого каторжанина Васильева, ранили через окно Шнеерсона (с.-д.) и Баркаш. Движимые мужеством отчаяния, заключенные опять взялись за самое убийственное оружие — голодовку, но на двенадцатые сутки они, измученные, обессиленные (многие потеряли сознание), принуждены были сдаться. Летопись их сидения знает и еще более трагическую страницу. Тяжесть всех пережитых испытаний и беспросветный ужас поражения толкнули двух социалистов Егельскую и Суркову кончить жизнь самосожжением. Они подожгли соломенные тюфяки. Пламя быстро распространилось по камере. Своевременно заметили дым надзиратели и вынесли две жертвы в бессознательном состоянии.

Члены центральных комитетов трех партий — Социалистов-Революционеров, Социал-Демократов и Левых Социа- листов-Революционеров были переведены в Лефортовскую тюрьму где тоже не обошлось без драматических эпизодов, вроде стрельбы по окну камеры М. И. Львова. Наконец, после ряда столкновений и взрывов негодования они были переведены оттуда — сначала во Внутреннюю тюрьму ВЧК, а через два месяца обратно в Бутырки, куда к сентябрю стали вновь свозиться развезенные в апреле.

Сейчас начинается новый период большевистского натиска на социалистические партии.