Первым актом, конечно, предъявляю выданную мне «Наркоминоделом», или иначе «Народным комиссариатом иностранных дел», охранительную грамоту от обысков, как дипломату.

—    Никаких грамот не признаем! — первое, что мне заявляет начальник.

Я не пытаюсь протестовать. Делают обыск, трясут одеяла, выворачивают ящики, письма, бумаги.

«Реквизировать кровать!» — предлагает одна из особ с винтовкой. К счастью, благодаря моему энергичному вмешательству, кровать удалось отстоять.

Обыск кончился. «Они» ничего не нашли, могущее уличить меня в контрреволюционности, спекуляции или саботаже; настроение мое стало почти хорошим. Хотя, кто знает, что еще будет? Разве не может большевистский глаз принять яблоко за бомбу, приготовленную для убийства Троцкого.

Обыск кончен, но комиссар, производивший его, недоволен: как это так, что у дипломата да не нашли контрреволюционного заговора? Он не хочет уходить и посылает еще за кем-то красноармейца.

Через несколько времени является красноармеец и докладывает, что «они» еще заняты обыском в другой квартире, но сейчас придут, демонстрируя при этом найденное в одной из квартир нашего дома оружие — заржавленный кремневый пистолет времен покорения Сибири, не стрелявший лет триста. Даже на зверином лице комиссара и то промелькнула улыбка при виде этого «оружия».

Наконец появилось ожидаемое лицо, субъект в штатском, типичный охранник царских времен. Без дальнейших разговоров требует мои документы и, несмотря на предъявление дипломатического паспорта, свидетельства о неприкосновенности личности и пр., заявляет, что этого недостаточно и я подлежу аресту в Чрезвычайной комиссии, как лицо без документов. Несмотря на мои просьбы выяснить мою личность в Комиссариате иностранных дел, меня арестовывает и, несмотря ни на какие объяснения, ни на какие бумаги, не объяснив мне ни малейшей причины, заставляет идти с ним в Чрезвычайку.

Я хорошо знаю, что сопротивление может привести к тому, что меня расстреляют в моей же квартире, и подчиняюсь. Меня сажают в автомобиль с четырьми такими же арестованными, как и я, среди которых вижу двух знакомых — одного бывшего лицеиста, другого — артиста, и везут на Лубянку.